250 shades of black and white

О, вот она стоит, потупившись, на пороге. Исхудавшая, завернутая в новые тряпки, но смуглость не вымыть с кожи, как не снять веснушки, разве что острием вибро-ножа стесать. По одной, стряхивая себе в ладонь, а потом затолкать в ее чудный ротик, и пусть глотает, давится. И смотрит покорно, как он избавляет ее от всего этого наносного, чего набралась у Люка. Одежды нацепила джедайские, значит, мнит себя достойной, гляди-ка. Слой за слоем укрывала плечи, только бы спрятать свои тонкие сахарные кости — ему на один укус, треснут и рассыплются осколочками на языке. Сладкая, она вся сладкая. И кровь у нее другая. Пыльная, горячая... дикая, что те вихри над поверхностью планеты. Надо же, и меч себе забрала. Не постеснялась, помойная крыса. Хотя какая с нее крыса, скорее уж ядовитая змейка с янтарным тельцем, гибким и крепким. И зубами острыми, наполненными смертельной отравой. — Чего тебе, — он приветствует ее так, как заслужила. Вернулась бы раньше, не заставив его ждать, может, пощадил бы. А так... А чего ее щадить, она же бестолковая, в ее голову ничего не загонишь кроме этого ее голода, жадного, бесконечного. Он как-то заглянул туда, знает, чего она так боится. Такая вся взрослая, волосы распустила по плечам, прядки у подбородка щекочут, касаются смуглой кожи зазывно, а по сути все еще ребенок. Вечно голодный, вечно одинокий. Вот почему пришла. Одной быть страшно. Были бы друзья, но он всех их по одному... Каждого, и присылал ей подарки. То голову, то пальцы. Да одного пальца иногда хватало, а уж когда в коробке отослал весь окровавленный, изломанный протез руки, как она выла, как страдала сквозь Узы. Неделю спать не мог, ощущение было, словно она там себя убивала. Может, конечно, и пыталась, он не видел. Отгородилась же, спряталась за Силой как за закрытой дверью, надеялась, что отрежет, а оно никуда не делось. Узы — они такие. Куда им деваться, они же с Рей хуже, чем скованы, сшиты одной нитью, повенчаны кровью и ситхскими клятвами. Клятвы хоть по доброй воле дают, а она вот не хотела. Узы так захотели, без ее на то дозволения. Молчит, закусила губу, терзает белыми зубами, а руки сложила перед собой, все равно что в энерго-кандалах. Надо бы и в самом деле ее в кандалы, в клетку. Маленькую такую, чтобы разогнуться не могла толком. Вот посидела бы там, с рук его научилась есть, пить из ладони, пальцы обсасывая. А он бы загонял их глубже в ее тесное горло. Приучал понемногу к члену — она бы на нем неплохо смотрелась, особенно как дойдет до нее, в чем суть этого. Ставил бы на колени и трахал через прутья, сначала в одну дырку, потом во вторую, а напоследок в рот, и пусть стонет, пусть плачет. Что угодно может делать, ее мертвецов не вернуть, его Империю тоже. Раз уж он теперь никто, так чего ей радоваться. — Если нечего сказать, проваливай, — он говорит грубо, расстегивая застежку и скидывая плащ. От всей одежды воняет кровью и паленым мясом, а что поделать, если от всей армии осталась жалкая горстка идиотов, не умеющих стрелять, и самому приходится становиться в строй. Правое плечо еще ломит, щиток спас от дырки навылет, но синяк останется приличный. И в этом всем тоже ее вина, этой застывшей на пороге скорбной мадонны. Она покорно склонится перед ним. По щелчку пальцев. Не уходит, не шевелится. Только вздыхает, а по лицу, смуглому, заострившемуся от голода и бесконечных пряток по своим старым норам, алые пятна растекаются. Щедро так плеснуло, вот-вот задохнется. — Ну ладно, — он знает, зачем она тут. Даже идиот поймет, вроде него самого. Сноук тогда сразу все понял, как и Люк, один он все твердил про свою Империю. Корону ей предлагал, править вместе. Не пришлось бы тогда убивать ее драгоценных повстанцев, мать бы пощадил, даже Люка... — Но я люблю жестко. Вот теперь ожила. И глаза засверкали, точно он ей по лицу врезал, или член свой показал и велел на колени стать. До члена еще дойдет, конечно, как и до колен, но даже то, что не бежит — больше не бежит — впечатляет. Повзрослела девочка, поняла. Некуда ей деваться больше. И ему некуда, но он старше ее, он знает, как пережить, а она вот нет. Не научилась еще, только голоднее стала по любой ласке. Раньше пальцы бы откусила, а сейчас если ими щелкнет, мигом понесется щеку свою подставлять — хочешь бей, а хочешь гладь. — Хорошо, — кивает Рей. — Я на все... — как задрожал голос, затих на губах, — на все согласна. Вот и славно. Он сорвет с нее эти тряпки, кожу нарежет лоскутами и пустит себе на наручи, чтобы была всегда рядом, а язык ее велит приготовить и съест сам. Этот маленький лживый язычок, позвавший его за собой на другую сторону, давший надежду, а потом точно так же легко отобравший. Знала она, что сотворила с ним? Он подзывает ее к себе коротким движением ладони, как прислугу или дроида-уборщика, хватает за волосы на макушке — те самые, что она распустила, надеясь завлечь его — больно накручивая на перчатку. Слушает, как она стонет, открыв рот, да так громко, что у него тут же встает. Встает на это тощее острое тело, на суженные зрачки, на растрепанные волосы. На ее рот, зазывно открытый, с высунувшимся кончиком языка, розовым, влажным. На шею, что кажется еще тоньше, изящнее, стянутую жестким воротом, как удавкой. Встает на Рей, что пришла к нему по своей воле, готовая унизиться. Он больше не церемонится и натягивает ее на свой член прямо так. Берет в одежде — она пачкает свою робу джедая, впиваясь зубами в рукав. Вытирает капли смазки — теплая, влажная внутри и возбужденная Рей стоит каждой царапины, что ее ногти оставляют у него на шее, — о ее щеку. Слизывай, малышка, давай, покажи, какая ты покорная. В рот загоняет пальцы, как хотел, и она стонет громче, жалобнее, и трахает ее на весу, придерживая за смуглое бедро, что впивается ему в пах острой косточкой, а вторая нога так и болтается в воздухе, не достав до пола. Ей больно, по их личной шкале он сегодня переплюнул ту выходку с протезом Люка, но Рей молчит. Ну как молчит — пытается, пока он загоняет в нее член снова и снова, и по коже бедра щекочет что-то теплое. Темное. Адски больно, но она заслужила, и он долбит сильнее, одновременно злясь и возбуждаясь от этого еще больше. И кончает Кайло в нее, вбиваясь напоследок изо всех сил, заставляя Рей застонать во весь голос. Может ли она вообще выносить ребенка или с имплантом — ему вообще плевать, но от вида ее смуглых ляжек, по которым стекают струйки белесые спермы вперемешку с кровью, его вялый, начинающий опадать член дергается. Немного позже ему снова захочется ее. И надо приказать, пусть не моется. Ее запах сейчас, подсыхающие на ногах потеки — лучший наряд из тех, за которыми Рей пряталась. Джедайская шлюха — вот, что она такое теперь. Шлюха последнего из Скайуокеров, потерявшего все из-за одной девчонки.

***

Надо бы приучить ее не лезть в его мысли. А то ведь знает, чего Кайло хочет. Сама приходит — каждый раз, даже звать не надо. И Узы теперь открыты все время, так и звенят, стягиваясь у горла, зажимая, лишая дыхания. Он только думает о Рей, о ее запахе, о вкусе ее тела, как она уже тут. Становится на колени, задирая лицо, удивительно умиротворенное, счастливое, открывает рот и сосет. Работает языком, так прилежно, словно от этого зависит ее жизнь. Не жизнь, конечно, зависит, но Рей прекрасно понимает, она ему не нужна. Ну разве что для этого, чтобы сливать в нее свою сперму, марать ее своими грязными мыслями и словами, а потом выкидывать за порог, и пусть она там хоть убьется от страха одиночества. А Рей боится, до того страшно, что он даже сны видит только ее. Пустыню — всегда одна и та же ржавая гладь, раскаленная, воняющая духотой, — и наплывающую громаду корпуса от падающего корабля над головой. Тот падает на нее, сдавливая, вжимая в песок, сминая тело — Рей умирает так каждую ночь, пока Кайло не выхватывает ее прямиком из-под обломков. Он тащит ее на себе, а ноги вязнут в песке все глубже, и из них двоих выберется лишь один, тот кто выше. Но вместо того, чтобы сбежать, Рей все хватается за него, держится до последнего, только в этот раз ей уже не страшно. И то, что он видит потом, наяву — ее растянувшиеся на его члене губы, слезы по щекам — только делает все хуже. Хотел наказать ее, а выходит, что себя, и Кайло знает, Рей здесь не место — ей вообще нет нигде места — надо бы ее прогнать, но не может. Он выводит ее на цепочке, выставляет напоказ в рабской одежде, практически не скрывающей ничего — вот, что сталось с последней надеждой вашей Галактики. Вот вам джедай, ручной, неопасный. Почти готов отдать ее штурмовикам, а что, пусть тоже позабавятся, не только ему одному она задолжала. Эта горстка безголовых имбецилов с бластерами наголо — его единственная армия, остальное уничтожила Рей. Эта маленькая смертоносная Звезда Смерти, что бьется и задыхается под его пальцами, раскрывающими ее влагалище точно цветок, она даже не станет возражать. Но не отдает. Забирает обратно, в свои покои. Вносит на руках, торжественно, ни разу не споткнувшись и не уронив ее. Моет в освежителе, грубо растирая ее тело, пока то не наливается краснотой под его прикосновениями. Смывает свой запах, пересчитывает все веснушки одну за другой, нельзя, чтобы они пропали с ее лица. Нельзя разрушить то, что прекрасно таким, какое оно сейчас. А потом — обнаженную, растерянную — несет на постель. — Ненавижу тебя, — говорит он Рей и заламывает ее руки, стягивает за спиной Силой, укладывает на живот и широко разводит ее ноги. — Ненавижу, слышишь? Ненави-и-ижу... — шепчет на ухо, устраиваясь сверху, и тычет кончиком члена в набухшую, влажную щель. И позволяет ей плакать, стонать, выть под его резкими мерными движениями. Рей уже знает, что ему нужно — не дергаться, и тогда не порвет ее пополам, а ведь может. А потом, когда под языком, на зубах собирается столько песка, что им впору задохнуться, сдается. — Я хочу по-другому, — останавливается он. — Хочу нежно. Пусть делает, что хочет. Пусть шмыгая носом, трется лицом о постель, чтобы стереть слезы. А потом поворачивается к нему, немая, податливая, измученная. Растирая освобожденные от хватки Силы запястья. Пусть ластится, не как человек, а лот-кошка, носом в ухо, языком по щеке. А зубами в шею, в чувствительное местечко, о котором Кайло и сам не знал. Пусть садится верхом, оседлывая бедра, принимая член с блаженством во взгляде. И в этот раз влаги столько, что ему хочется поднять ее худое тело, перевернуть, а затем вылизать всю, до последней капли, словно он умирает от жажды. Довести языком, пальцами, членом снова и снова. Сегодня ночью, во сне, его снова погребет, засыплет с головой. Это неизбежно, но он не против.