250 shades of black and white

— Учитель? — ее слабый, жалкий голосок несется откуда-то из темноты возле двери, и он подслеповато щурится, пытаясь понять, не снится ли это все. — Я... Простите меня, — нет, не послышалось, — можно я тут побуду? Это началось снова. Люк ворочается в постели, пытаясь припомнить, какая на нем пижама, и только затем тянется к ночнику. В тускло-синем силуэт Рей напоминает привидение. Она вся белая, белее снега, в одной из своих вылинявших футболок, отчаянно жмется к косяку, словно в том можно найти опору. И защиту. — Пожалуйста, — почти плача, повторяет она. Глаза темные, под правым уже почти сошедшее пятно, но в свете ночника оно кажется таким свежим, что мороз по коже. — Что случилось? — каждый раз задавая один и тот же вопрос, он все еще ждет другого ответа. Может, это будет гроза, самая обычная гроза, из тех, что заставляют крыши трещать по ночам, а сигнализации машин взвывать нечеловеческой какофонией. — Рей? — Он там, — она шепчет и ведет глазами в сторону, в самую темноту, окружившую ее сзади. — Он... снова пришел. — Рей, — никакой грозы нет. Или тени от машины, скользнувшей за окном. Громкого треска веток. Ее страх другой. — Он не придет. Он просто не сможет. Если что-то случится, они нас тут же предупредят, слышишь? — Я... я слышала его, честно, — от ее голоса мурашки маршируют по обнаженным кистям, прячутся под отворотами пижамной рубашки. — Он стоял там. И смотрел. Когда она сказала это впервые, он — почти не соображая, что делать, теряя тапочки, и как был полуодетым, в одних пижамных штанах, — рванулся к телефону и трижды промазал по кнопкам прежде, чем смог набрать правильный номер. А потом полночи сидел на крыльце, накинув на голое тело куртку и взяв отцовский дробовик, и ждал. Но нет, никого там не было. Ни в ее комнате, ни в крошечной гардеробной, где и человек комплекции Люка не вместился бы, не то, что Бен, ни на чердаке — одни пауки и бросившиеся под ноги коробки с елочными игрушками, которыми они наряжали гостиную еще с Леей. Ни в ванной, ни в подвале, запертом на здоровенный замок, чтобы разломать такой, понадобилась бы циркулярная пила, а ключи — оба, и даже запасной — Люк попросту выбросил. Он не жалел — Рей панически боялась темных тесных пространств. Она не кричала, не плакала, просто замирала, напоминая игрушку со сломанным заводом, и приходилось почти силком тащить ее прочь. Люк знал, что это уже никак не исправить, не стереть, разве что приложить к ее голове с десяток электродов и поджарить мозги, но тогда что бы от нее осталось? Приходилось мириться со всем этим. И с тем, что он каждый день отвозил ее на учебу, затем забирал, пока не подумал, что куда уж проще самому заняться ее образованием. Кое-что вспомнил сам, остальное было в книгах, да и Рей всегда была под присмотром. Она всегда сидела тихо и смирно, но спорила до хрипоты, если их мнения по поводу прочитанного не совпадали, и в эти минуты в ней просыпалось что-то другое, чуждое. Наверное, она просто становилась собой прежней. А потом были ночи. И двери, которые она отчаянно боялась закрывать — в свою спальню, расположенную напротив его, чтобы добраться за пару шагов, если что. В ванную комнату — и тогда Люк предпочитал находиться где-нибудь внизу, на первом этаже, а еще лучше на крыльце, вцепившись здоровой рукой в деревянную балясину, уже стертую от его прикосновений. Он видел ее плечи, с разметавшимися по ним мокрыми волосами. И шрам, что взял ее горло в кольцо, уродуя шею. Рей была везде, куда бы он ни шел, следовала по пятам верной тенью. Она читала его книги, носила его рубашки, купленные еще Леей до размолвки, смешно подкатывая рукава, напоминая дочку лесоруба, а не преподавателя литературы. А еще она приходила к нему по ночам. Вот как сегодня. — Его там нет, — говорит Люк снова, надеясь, что это хоть что-то исправит, но нет, Рей этим не убедить. Ее размазанное синим светом лицо расстроенно кривится и прячется за волной волос. Она подумала, что он ей больше не верит. — Ладно, — он сдался в первый раз. Во второй, десятый и сотый. И делает то же самое сейчас. В конце концов, он взял ее себе, какой толк из него, если он даже утешить ее не может. — Иди сюда, — Люк двигается к краю и хлопает по другой половине кровати. Вторая подушка и еще одно одеяло всегда здесь для нее. Рей неверной походкой отступает от двери и подается вперед, быстрее ветра. Мгновение — и она уже рядом с ним, зарываясь под покрывала словно маленький ребенок, испугавшийся монстра. — Рей, они его поймали, — кого он пытается убедить, ее или себя? Никто не позволил ему привезти ее туда, в тюрьму. От одного вида решеток Рей могла упасть в обморок. — Он никогда не вернется, слышишь? Я обещаю, — ответа нет, и он вздыхает. — Все, спи, я выключаю свет. В темноте он сперва слышит осторожный шорох, а затем чувствует ее прикосновения. Этого нельзя избежать, это... это Рей. Она подбирается к нему ближе и ухватывается за плечо, прижимается к руке, а ее голые острые коленки врезаются в бедро. Позволь он ей, и она обхватила его целиком. Улеглась бы на нем, спряталась внутри, словно в домике, но... но он не может. Потому что он тоже живой. А еще потому что сегодня больше уже и не уснет. В темноте слышно, как Рей вздыхает и трется носом о его плечо.

***

Утро начинается с того, что ее больше нет рядом. Вместе с солнечным светом оживает и Рей, теперь она может покинуть его постель и вернуться в свою. Или выбраться наружу и побродить у озера, бросая камешки в воду. Он учил ее строить пирамидки из этих камней — один на другой, третий, а поверх четвертый, и у него получалось где-то до восьмого, а дальше они начинали шататься, в основном, из-за мешающего протеза. Рей же оставляла их по двое. Один на другом, всегда криво. Она подбирала самые кривые, искореженные камни, и выкладывала из них круг, а сама садилась в центре. — Это мой дом, — говорила она. — Он слишком маленький, — всегда возражал ей Люк. Терапия должна была помочь ей выбраться наружу из клетки, а не загонять ее в новую, но Рей это почему-то устраивало. — У тебя даже такого нет, — она умела так улыбаться. Одними глазами на неподвижном, вечно омертвевшем лице. И то правда, у него был другой дом, из дерева, с ружьем на стене, чтобы отгонять монстров, с собственными монстрами на чердаке. И Рей, которая позволила ему заботиться о ней. Не то чтобы это было нужно ей — в приюте ей оставалось продержаться всего один год, а дальше ее бы выбросили за порог, отправив восвояси. Но это у него не было никого. Лея... Лея ушла. Утро начинается с этого — с самобичевания. Он иногда еще вспоминает запах ее волос — что-то нежное, слабое, еле уловимое. Кажется, цветок жасмина, такой белый. Но от воспоминаний со временем не остается совсем ничего, и подушки теперь пахнут Рей — она берет его шампуни, пряча себя под его любимыми запахами. Люк вздыхает и трет глаза. Кажется, будет действительно хороший день. В молодости они выбирались в город всей компанией — Лея, Хан, Лэндо и очередная его пассия, гоняли на старом Понтиаке наперегонки с дорожной полицией и останавливались на обочине трассы, чтобы выпить кофе и заесть свежими гренками. Теперь же думает, как не развалиться по пути в супермаркет за закончившимся накануне молоком. Рей уже внизу, усевшись спиной к нему, она что-то сосредоточенно рассматривает перед собой. — Рей? Она молчит, только ее спина, напряженная, согнутая, чуть вздрагивает. — Рей, что... Еще одна. За ночь полоска по кисти побурела, налилась синим у сгиба локтя. Выглядит так, словно по руке провели чем-то острым. Но достаточно легко, иначе этот один порез стал бы смертельным. Теперь его очередь белеть. А сердце заходиться очередным приступом страха. — Рей... — Это не я, — жалобно отвечает она и поднимает глаза. Золотые искры переливаются на свету. — Это он. Я же говорила, он приходил. Первым желанием Люка всегда бывает что-то сокрушительное. Взять одну из чашек и бросить в стену, чтобы вырвать Рей из сонного оцепенения. Схватить ее за плечи и затрясти. Спросить в сотый раз — зачем она делает это с собой. Вместо этого Люк на негнущихся ногах бредет в ванную за аптечкой. Молча перебинтовывает руку, накладывая один слой ткани на другой, желая скрыть и другие следы — старые белые полоски, к которым прибавилась еще одна. Яркое солнце колет острой иглой прямо в мозг и вызывает желание напиться. Сделать хоть что-нибудь. Потому что он снова не уберег ее.

***

В городке все знают, что Рей ему дочь — слишком уж она молода для старика, вроде него. Приемная, конечно, потому что они совсем непохожи. Она тонкая, худая, смуглая, он же совсем седой, хорошо хоть бороду решил состричь, чтобы не выглядеть для нее совсем уж придурковатым отшельником. Но их равняет одежда: Рей носит его рубашки и никогда — платья Леи. Первое — то белое, что он нашел на чердаке, — она изрезала ножницами и чуть не отхватила себе палец во время этого, еле оттащил. — Он... он любил, когда я выглядела как примерная девушка, — едва удалось вытащить из нее, так что с платьями покончено насовсем. Когда Люк сказал Лее, что хочет удочерить Рей, она долго молчала, и ее голос был одновременно таким знакомым, родным, и совсем чужим, будто говорила она с незнакомцем. — Ты поступаешь правильно, Люк, — вот и все, что она сказала ему, а затем бросила трубку, но Люк никогда не винил ее. В конце концов, Бен был ее сыном. От того времени, когда они сидели на заднем сидении, обнявшись, и она толкала его локтем под ребро каждый раз, когда видела что-то особенное, ничего не осталось. Может, просто он тоже перестал быть чем-то особенным. Рей ведет машину под его присмотром, но ее взгляд то и дело возвращается к забинтованной руке: — Вы мне снова не верите, — она не поворачивается к нему, но воздух в машине густеет сиропом, заставляя Люка задыхаться. — Рей... — он устал говорить об одном и том же. Первый месяц он даже устанавливал ловушки снаружи под ее окном, настоящие охотничьи капканы, которые могли перекусить ногу даже медведю, но они остались нетронутыми. И караулил в ее спальне, сидя в кресле, и снова без толку. Ее спальня была словно окно в другой, опасный мир, только попасть в него могла только Рей. Ее синяки, порезы, ушибы были сперва незаметными. Так умело прятались под мешковатой одеждой, что он понял только, когда красная струйка потекла по ее бедру. И то... подумал совсем не о том — она была не ребенком, и уж точно не ЕГО ребенком. Она резала себя, а затем наутро утверждала, что это был Бен. Тот самый, что отбывал срок в клетке чуть побольше ее, на другом конце штата. Спасало только одно — его постель. Там Рей была в безопасности, он же — нет. Ее острое тело впивалось в него клещами, вызывая нытье в костях и желание выдохнуть и больше ни за что не вдыхать. Облегчить, так сказать, смертельную пытку. — Я верю, что ты не станешь это делать с собой, тебе ведь незачем? — Люк спрашивает ровно, словно невзначай, только от этого не легче. Кому было легко? Ему? Первое время он клял себя за то, что решил приютить девочку, похищенную его же племянником. Она была кромешным адом во всем, даже хуже Леи — Лее было столько, сколько и ему, когда они впервые поцеловались, на спор, доказывая, что им не слабо. Но они все были молоды, безумны, предпочитая гонять по ночной трассе, закидывая руки в небо, чтобы выловить пригоршню звезд. А теперь ему больше пятидесяти, но Рей все равно. — Я тоже хочу быть с вами, Учитель, — она никогда не назовет его Люком, он сам запретил. Но даже это выспренное, выхолощенное звание куда больше, чем он заслуживает. Чему он может научить ее, если сам ни в чем не преуспел? Разве что строить пирамидки из камней. — Тогда в следующий раз приходи раньше, хорошо? — ему проще уж выделить себе место на коврике и сторожить Рей цепным псом, но это вряд ли переживут его старые кости. Разрыв сердца куда безболезненнее. — Хорошо, — Рей кивает и снова улыбается, одними глазами. А затем, притормозив, выруливает на центральную улицу. Молоко, думает Люк. Им нужно молоко. А ему — успокоиться.

***

Следующая неделя проходит в тишине и спокойствии. Люк учит Рей плавать, и она смешно отфыркивается от воды, морщится и заставляет его одобрительно хмыкнуть, когда ей удается продержаться на воде десять секунд. А затем она, босая, с распущенными волосами, порядочно так отросшими за время пребывания тут, носится кругом и собирает ветки в костер. Ей огонь не нравится, но за чернеющими, рассыпающимися под языками пламени деревяшками Рей смотрит завороженно. — Им не больно? Люк ежится, вырванный из оцепенения — культя ноет на непогоду, и это все, о чем он может думать сейчас, но нет, всегда есть Рей. И ее сотня странных вопросов, хотя чего еще ожидать от девочки, просидевшей большую часть своей жизни в каменном мешке? — Нет. — А если я суну, мне тоже не будет? — это какой-то совсем идиотский вопрос, на уровне пятилетнего ребенка, но лицо ее странное, будто говорит Рей совершенно о другом. — Даже и не думай, — Люк понятия не имеет, как будет спасать ее, если Рей вдруг решит прыгнуть в угли. — Слышишь, не надо! Да что вообще тебе взбрело в голову... — надо подниматься и убираться отсюда поскорее, пока не стемнело. — Тебе будет, и очень. Может, отрежут, как и мою, — это уже совсем низкий прием, но Рей почему-то реагирует совсем неправильно. Она бросает свои палки и бросается к нему, клубком под ноги. И хватается за протез, одетый в перчатку. Ее щека касается искусственных пальцев в бездумной ласке. — Я хотела бы такую же. А он ничего не может ответить. Наполовину из-за того, что весь омертвел, безумно устал, наполовину, потому что больше, чем жив. Сердце заходится в бешеном стуке, то ли от ее близости, то ли от слов. — Может, тогда он оставит меня в покое. — Рей... Он не оставит. Она не позволит. А ночью у нее появляется новая царапина, вдоль по позвоночнику. Глубокая рытвина, пересчитавшая все позвонки, как поводок от ошейника, что всегда с ней. Рей не приходит к нему, Люк замечает это утром, когда она сидит как обычно в кухне и пьет молоко. Футболка сзади вся бурая от крови, и это нереально сделать самой. У него из рук что-то падает, разбивается вдребезги, а он не знает, что делать.

***

Одно дело бинтовать ее руки, худые и ломкие, так напоминающие руки Леи, только эти все в золотистых веснушках, и совсем другое — спину. Лопатки напряженно выступают из-под кожи, словно мелкие крылья, когда Люк накладывает порцию густой, остро-пахнущей мази вдоль по краям раны — это больно, но Рей молчит, спрятав лицо за волосами. Металлические пальцы, лишенные кожаной оболочки, неловко задевают обнаженный бок, а полоски бинтов ложатся совсем криво, неправильно. И полчаса не пройдет, как повязка сползет, но он не чертов врач, а настоящему врачу такое не покажешь. Разве только если хочет присоединиться к племяннику за обедом. А еще Рей подается назад, сводя все усилия по исправлению ущерба на нет, затылком к бедру, и смотрит молча снизу вверх, запрокинув лицо. — Нет, — он знает, это единственно-правильный ответ. На все ее вопросы. — Нет, — повторяет Люк куда сильнее, но нажим не исчезает, его рука вся горит, от мази и невидимого огня, что пробирает до костей, словно он деревяшка в костре. — Нет, — третье себе, и оно такое жалкое, что ему самому тошно. Словно он снова на заднем сиденье Понтиака, украдкой ворующий поцелуй сестры, пока ее парень не видит. Или он же, разглядывающий племянника, в котором нет ни капли от своей матери — вылитый отец, буря, запертая в стакане, — и понимает, что прошлое больше не вернуть. — Пожалуйста, Рей. Ночью она забирается к нему под руку без слов, но ее майка снова теплая и влажная.

***

Она боится чужих рук. Или взглядов. Но когда они остаются одни — хвала высшим силам, домик в глуши позволяет жить без всяких сплетен и любопытных вопросов — Рей дает ему заплетать ей волосы. В детстве это было его любимое занятие. Волосы Леи были другими — густые, тяжелые, когда она распускала их по плечам, то всегда жаловалась, что они тянут ее мертвым грузом и вообще делают из нее — не ее. Видишь, смеялась она, уцепившись за пряди так, чтобы те разложились веером по бокам, я же вылитая принцесса. Как ее там, Офелия. Иди ко мне, Ромео... У Рей они другие, короче, тоньше, а еще она не вертится под пальцами — хоть холодное прикосновение металла не очень-то приятно. — Как победить монстра? — спрашивает она, глядя куда-то вдаль. Так тихо, что ее почти не слышно. — М-м-м? Ну-у-у, — это один из ее странных вопросов, и Люк почти не удивлен. — Понять, что он не страшный. Победить его. — Убить? — Можно и так, — убивают монстров не люди, а время. Оно уходит, а вместе с ним и воспоминания. Все забывается. Три пучка спускаются по затылку, прихватив с собой почти все волосы, и Люк рассеянно теребит забытую прядку, которую теперь некуда деть, разве что отрезать, или переплетать все заново. — Все? — интересуется она. — Теперь можно идти? — Куда? — ее внезапное желание сбежать такое... внезапное. — Я кое-что придумала, — как обычно своими планами она не делится. — Можно я возьму ножи из кухни? — они все под замком с недавних пор, как и оставшиеся острые предметы. Еще немного, и есть им придется пластиковыми вилками. — Зачем тебе? — Я заманю его. Я знаю, у меня получится, — Рей встряхивается под его руками, оглаживает себя по затылку и точно так же наматывает на палец выбившуюся прядку, ее она расстраивает куда меньше. — Рей. — Пожалуйста, Учитель. Люк, — уж лучше бы она взяла один из ножей и воткнула ему в грудь. Что он может ей возразить? А ничего. Но ее спальня похожа на ощетиневшегося дикобраза, ножи воткнуты в спинку кровати, парочка на тумбочке, под ночной лампой. А на полу выложенный круг из мелких камешков, принесенных с озера, как всегда один на другом. Рей в центре, кажется, даже не собирается спать. Вместо пижамы на ней уличная одежда: джинсы и длинная рубашка, подвязанная под грудью. Люк округляет глаза и качает головой, думая, не кошмар ли это, случившийся наяву, но... если ей поможет. Может, ей поможет. — Я оставлю дверь открытой, — предупреждает он, а в ответ получает босые пятки, стучащие по полу, перемахивающие через защитный круг, и губы, впечатавшиеся в его скулу. От души так, до одури пьяняще и осколочно-остро. — Спасибо, — Рей улыбается. По-настоящему улыбается и отскакивает назад, точно почуяв, что перешла невидимую грань. — Спокойной ночи, Люк. Она больше не зовет его Учителем. И это хуже всего.

***

Он даже не спит, когда он влетает в спальню, почти неслышно вздрагивая от рыданий. Снова мокрая, просто вся наощупь, и Люк тревожно тянется к лампе, чтобы уже при свете понять, стоит ли вызывать 911, потому что ощущение такое, словно ее с ног до головы облили чем-то. И лучше если это будет просто вода. — Нет, — задыхается Рей и перехватывает его руки. — Нет-нет-нет... — она бормочет как заведенная, забравшись на его половину, отвоевав не только одеяло, но и тело. Она жмется к нему, лбом, щекой, плечами, вымазанными во что-то влажное. — Не надо, — это ему надо твердить это, отбиваться из последних сил, когда она оседлывает его сверху и пытается словить губы для странного поцелуя. — Пожалуйста, пожалуйста, — всхлипывает она. — Пожалуйста, Люк. Разреши мне... — она замолкает, не договорив, но ее пальцы забираются под пижаму и расцарапывают кожу. Она и целоваться не умеет — не видела, не знает, что это, но не дает ему хотя бы показать. Она словно огонь, танцующий на обугленной деревяшке, знающий, что совсем скоро переломит ее и превратит в пепел. — Я просто... хочу... — она хочет его, не считаясь с его собственными убеждениями, обрывает слабые возражения, прикусывает ему губу, оставляя во рту запах соли от ее слез, и он сдается. Все рушится, скрипит, трещит — дом или камни в соседней спальне, уложенные по двое для защиты. Пора гореть, словно говорит она, время пришло. — Хоть раз, хотя бы один... — она неловко лезет ему в штаны, позволяя его рукам гладить ее. Касаться ее. Он вспоминает ту поездку, ту дорогу и то ощущение неуловимой быстроты, перекачиваемой вместе с кровью по венам, Рей как звезды. Как осколок воспоминания, застрявший в сердце.

***

Она не сидит за столом на кухне, босая, растрепанная, со стаканом молока в ладонях. Не спит на его плече, уткнувшись носом и обвив руками. Не стоит снаружи, у озера, насобирав камешков, а теперь пуская их вскачь по воде. Со стороны кажется, будто она живая. Совсем живая. Ничком в кругу, из раскатившихся, потерявших свою сакральность камней. Вся исполосованная, исцарапанная, изрезанная, свернувшись калачиком. С ножом совсем рядом с рукой, до которого она так и не дотянулась — все лезвия чисты, пусты. Люк не дышит, не думает, его сердце вряд ли умеет сейчас стучать, а в ушах что-то звенит, надсадно, воюще. Дребезжит по нервам, пока он идет. Идет ли? Может, ползет. Может, это пол ходит ходуном под ногами — он не понимает. Ее тело легкое, а на лицо он не станет смотреть, потому что тогда не выдержит, треснет. Ему остается только гладить ее по изувеченной спине и гладить по волосам, и шептать, что он виноват, что не успел, что не смог... Телефон внизу надрывается словно одержимый. Но это не важно. Потому что он потерял и ее.