250 shades of black and white

Как только за ним закрывается дверь, тяжело, глухо, оканчиваясь надсадным щелчком, Рей оседает на пол. Как мешок, лишенный костей, старая кожа, полая и слишком легкая — шлеп! Отвратительный, гулкий звук внутри — это громыхает ее сердце, разгоняя страх по венам. Он придет, он придет, он вернется снова... Первое, незыблемое правило выживания — беги. Она только это и умеет делать. Кожи, вывешенные под пластиком, тщательно высушенные, приглаженные, как на подбор, напоминают ей толпу мертвецов, пялящихся своими пустыми зенками. Он придет, шепчут они. Он придет за тобой. Теперь все знают, где она живет. Наутро Рей упаковывает все оболочки до последней и отправляет их на новый адрес. Остальное ей не нужно. Ее конкуренты, те, что считают, что для пошива идеальной кожи нужны станки, машинки, просто не умеют делать это вручную. За отворот вколоты одна за другой тонкие острые иглы, некоторые тоньше человеческого волоса, разделенного пополам. Их почти не видно, и чтобы удостовериться, что все они на месте, Рей нервно проводит подушечкой пальца по колючим концам, оцарапываясь. Когда-то давно люди использовали тонкие кости и собственные волосы, чтобы скреплять куски ткани. Если понадобится, она перейдет и на это. "Я не хочу, чтобы ты меня искал", — говорит она Дэмерону, и тот обиженно отшатывается. На мгновение в его глазах появляется упрек, но затем гаснет. Он принимает ее желание без единого возражения. "Спасибо", — она жалеет, что не умеет говорить. Но и благодарна одновременно. Потому что ее голос сказал бы слишком много. — С тобой все будет в порядке? — спрашивает Дэмерон, и еще минуту они играют в гляделки. Кто кого, правда или ложь, но она выигрывает. Она всегда побеждает. "Ага", — кивает Рей. — "Прости". Она возвращается в мастерскую, оглядываясь напоследок. Не забыла ли чего. Например, тонкой иглы или волоска, крошечного пятнышка крови или обломка ногтя — он найдет их, если захочет, он же ищейка. Он убийца, безжалостный, бессердечный. Эта мышца только кровь гонять способная, в ней другой надобности нет, атрофировалась или ее, может, вообще не было изначально. Ты лучше, что ли? Ее отражение в стекле кривится, фыркая. Ты такая же.

***

Рен смеется, лежа на швейном столе, запрокинув голову, и его кадык ходит ходуном. Распластанный под безжалостно-ярким, выжигающим зрачок светом, бледный, обнаженный. Он всего лишь груда мяса под ладной оболочкой, сплетение мышц и вен, и все равно, прихватывая распоротые керамбитом края раны, Рей не может удержаться от того, чтобы смотреть на него. Снова и снова. Эта оболочка ее, скроена ею, вся до последнего шва знакома, но теперь, заполнившись до краев, она стала другой. Чужой, и Рей оставляет иглу в слоях кожи, а сама пальцами ведет по бледному бедру. Выше, к выступающей кости, надежно защищенной оболочкой, и вырисовывает круги, замысловатые узоры. От живота к паху, надавливая ногтями, чтобы ее прикосновения стали видимыми. Настоящими. Кожа вспухает под острым ногтем и расцветает алыми цветками без корней, без лепестков — это просто одна цельная линия, сомкнутая в середине. Рен затыкается — наконец — и следит за нею. Его член заинтересованно дергается и поднимается над белыми ляжками. Этой боли ему достаточно, чтобы возбудиться. Его интереса достаточно, чтобы возбудить и ее. Рей вздыхает и повторяет тот же узор, только поверх — еще ярче и воспаленнее. Это груда мяса, это твоя же работа. Как можно желать его? Оказывается, запросто. Она с легкостью скидывает с себя штаны и майку, выпутывается из белья, оставляя одежду лежать на полу бесформенной массой — и забирается поверх Рена. Устраивается на бедрах, обводя очертания пресса, такого твердого, что о него можно ушибить руку ударив. Она трогает его всего, ощупывая, вылепливая для себя заново — грудь, соски, плечи, шею, вздувшуюся венами. Массивные плечи, переплетенные мышцы бицепсов. Межключичную впадинку она выглаживает языком, пробуя на вкус пот. Соленый. Волосы Рей откидывает назад, прочесывая пальцами, но они все равно свиваются заново в кольца, жесткие, пружинистые и колкие завитки. Ее щека против его щеки слишком мягкая и нежная, но царапучесть щетины только заводит. Так же, как и игла, выбравшаяся из раны и колющая ее в живот, распластавшийся поверх его каменного пресса. — Ты собралась пришить себя ко мне, принцесса? — клокочет воздух в его легких, рвется наружу низко и мягко. Почти соблазняюще. "Нет," — она закрывает глаза и качает головой. Она ведь может создать себе другого такого, чтобы он никуда никогда не делся. Только у нее ничерта не получится. Оболочка ее, но Рен уйдет. Так что не стоит терять времени. Рей приподнимается и самозабвенно трется о его член, вверх и вниз, пока внутри нее не раскручивается узел, становясь скользким, влажным комком нервов. Она приподнимается еще и помогает ему пальцами. Насаживается на член вслепую, не дыша, пока ощущение заполненности не становится цельным. Он что-то стонет, но она больше ничего не слышит, не хочет и не может слушать. Он двигается, вскидывая Рей выше, к мертвящему бледному свету, толкается, обхватив ее за талию, сдавив ребра большими пальцами, и стол грохочет под ними словно безумный, перебивая сердце, а мир уменьшается, превратившись во вспышку под зажмуренными глазами. Он поднимается с нею, распластанной поверх, обездвиженной, и целует в висок, липкий и соленый от пота. — Ты должна уйти. Сегодня, самый крайний случай — завтра утром. Первым заказы всегда получаю я, — Рен кривится, спуская ноги со стола и встряхивая ступнями. — Но завтра он станет общим. Рей смаргивает, приходя в себя, и вздыхает. Она все еще тряпочка, повисшая в его руках, и по бедрам текут липкие теплые струйки, щекоча. — Я не хочу знать, где ты будешь. Я не хочу слышать ничего о тебе, вообще ничего, это понятно? — он встряхивает ее, впиваясь темными зрачками, и ставит на непослушные, деревянные ноги. Отпускает руки, заставляя быть отдельно от него. — Ты слышишь меня, Рей?! "Да", — она еле кивает, кое-как держась за край стола, пока он одевается. Сшитая наполовину рана с торчащей из нее нитью все еще кровит, и точно такой же след, алый, яркий, украшает ее живот, когда Рей прикасается к себе. — Не оставляй за собой ни единого следа. Если надо, сожги эту хибару, все сожги, — ему плевать, сколько она стоила, и на что теперь будет жить Рей. — Ты могла бы... — он с какой-то жуткой надеждой смотрит на кожи, отыскивая там ту, что пришлась бы впору ей, и Рей остервенело мотает головой. "Нет"! Никогда больше. Ни за что. — Ладно, — Рен не удивлен. И даже не раздосадован. — Ладно, — повторяет он снова. — Хорошо, — его последний поцелуй оседает на волосах. Он уходит, даже не обернувшись ни разу, и она валится на пол, оседает пустой оболочкой и кучей бесполезных костей внутри. Как сдувшийся шарик, проколотый иголкой, лишенный самого важного. Когда он придет снова, ее тут больше не будет.