250 shades of black and white

Ей — ну что за наказание такое! — выдают на поруки этого здоровяка. И в принципе-то все понятно, на что она надеялась, в их отделении к каждому уже прикрепили по такому. Остались только Рей и тот парень-негр за пятым столом, но он новичок, черта с два ему дадут "багаж". На бумаге, конечно, звучит все куда круче — Узы, и вместе с таким вот уродом получаешь не только лишнюю головную боль и отсутствие личного времени, прибавку дают. Это же престижно, когда за тобой плетется такой вот. Сумочку в зубах нести будет, если прикажешь, на карачках поползет. Правда, ее от этого все равно наизнанку выворачивало. Может, потому что прекрасно знала, как туго затягивается цепь на шее, если что-то хозяину не понравится. Так что она все прячется за своим столом и ждет, ждет до последнего, надеясь, что этот "багаж" сам собой исчезнет, растворится. Или, может, побег себе решит устроить, а они его пристрелят. Все счастливы, все довольны, проблема решена, дело закрыто. Кому вообще охота возиться с этим всем дерьмом? — Рей? Ты почему еще здесь? — ну вот, заметили. Лея, при всем невысоком ее росте, умудряется смотреть сверху вниз, да еще с таким странным выражением на лице, будто Рей ей лично не угодила. Не оправдала, значит, доверия всего отдела. — Тебя ждут в камере. Черт. Рей откатывается назад, вместе со стулом и привычным движением натягивает рукава на самые кончики пальцев. Внутри тепло, это единственный кокон, куда она еще может запрятаться. Хоть на немножко. — Рей, ты же понимаешь, насколько это все важно? — а Лея так и сверлит ее взглядом. И губы поджимает, пока они не превращаются в одну тонкую белую линию. — Ладно. Иду я, иду, — Рей обреченно вздыхает и закрывает глаза. На какие-то пару секунд мир становится непроглядно-темным, пустым и спокойным, но это только кажется. От судьбы и от Уз не убежать, увы.

***

Правда, когда она спускается по ступеням вниз, в насквозь стылое серое подвальное помещение, больше напоминающее мертвецкую, предъявив удостоверение, и оказывается перед клеткой, все ее тщательно выстроенное самообладание трещит по швам. Потому что он большой. Он гигантский, он такой здоровенный, что ему тесна его оранжевая роба, даже пол клетки, кажется, проминается под его весом. Страшный, заросший весь, грязные волосы до плеч отросли, значит, долго его мариновали. Большинство сдавались уже на третьем сеансе. Глаза черные, цепкие как крючок. А поперек лица шрам. Старый такой рубец, бугрящийся белой кожей. Здорово досталось, удивительно, как глаза не лишился. Он стоит спокойно, застыв, а ведь должен нервничать. От того, как поладят, зависит его дальнейшая переосмысленная жизнь. Будет хорошим "багажом", и через полгода каких освободят под условное, дадут квартирку, найдут работу из тех, что не требуют мысленного труда — а иначе имплант может ко всем чертям полететь — и даже пару себе заимеет. И имя вернут. А пока он — и Рей смотрит на браслет, обхватывающий запястье — Кайло Рен. Вот черт. Рен. Она очень надеется, что глаз не дергается, и на лице не написан весь ужас. Рены — это плохо. Очень плохо. Как Лея вообще додумалась дать ей одного из этих, ей?! Она ведь читала личное дело Рей. Рей вздыхает и поднимает глаза. Он все ждет. Молчаливый, суровый, собранный. Точно голодный хищник за стеклом в зоопарке, готовый броситься по первому щелчку пальцев. Она не даст ему сожрать себя. Никому больше не даст. — Он готов? — она спрашивает у охранников, устроившихся за столом сбоку. Один, как ни в чем не бывало пережевывает бутерброд, второй заполняет бумаги. Наверняка это даже ее бумаги. Они вот ничего не боятся, насмотрелись на таких за годы работы. — Да, мэм, — поднимается один. — Пару дней еще можете подержать его под "В....м", но это скорее для очистки совести. Уверяю вас, он вел себя идеально. Никаких проблем. Никаких проблем? Рей окидывает взглядом здоровяка за стеклом. За все это время он ни разу не пошевелился, и, как ей кажется, даже не моргнул. Ну настоящий монстр. И когда он расчленял последнюю из своих жертв, тоже проблем не было? Впрочем, имплант же на месте. Теперь для него это мусор, мертвый груз воспоминаний, что останутся в мозгах до конца жизни, но не вызовут никаких эмоций. Эта та часть его, которую они убили. Вытравили напрочь все сцепки с реальностью. Никаких проблем. Ну ладно. Рей слегка приосанивается, хотя что там, она ему даже на каблуках до подбородка не достанет. — Пойдем за мной, — она отступает назад, совсем чуть-чуть, когда стекло расходится в стороны, и Рен выступает наружу, из своей клетки. Одна его кисть толще ее шеи, хватит и удара. — Распишитесь здесь и здесь. И вы тоже. Их подписи стоят рядом, ее нервная, острая, запутанная. И его инициалы, гладкие и обманчиво-мягкие. К.Р. Почти полная противоположность. — Нагнитесь, мистер Рен, — требует охранник и цепляет ему на шею здоровенный ошейник. Вот теперь Рей спокойнее, и она даже вздохнуть может нормально, хотя сердце все еще по ощущениям где-то глубоко под ребром, запряталось — не достать. Рену выдают одежду и указывают на закуток за ширмой. Там он должен привести себя в порядок. А она ждет. Рассеянно трогая кромку браслета. Узы — ошейник и ее браслет — вот что это такое. Давно забытое, гадкое ощущение страха, вот что это такое. И Рей плевать, насколько меняет его другая одежда и забранные в тугой пучок волосы, только подчеркивающие несоразмерность лица и уродливый шрам, спускающийся по щеке под самое ухо. Она выходит первой, не снимая пальцев с кнопки на браслете, а он следует за нею бесшумно, словно призрак. Но он есть, он там, за спиной. Голодный хищник, посаженный на цепь.

***

— Это твоя комната, — указывает ему Рей на скромную гостевую спальню. Кровать узковата для такого здоровяка, но это не ее проблемы. — После отбоя по дому ходить запрещено. В мои комнаты: спальню и кабинет ходить тоже запрещено. Это понятно? — она нарочно повышает голос, подспудно ожидая, что он накинется на нее в ответ. — Да, — кивает Рен и садится на край постели. Кровать под ним трещит. Голос у него на удивление мягкий и спокойный, совсем не безжизненный, значит, имплант и обработка не все вытравили. — Как мне называть тебя? — спрашивает он у нее. Внезапно. Ему должны были дать инструкции, как вести себя наедине с хозяйкой Уз. — Р..Рей, — она медлит, об эту паузу можно ноги сломать, до того она большая, заметная. — Но разговаривать со мной тебе тоже запрещено. Пока я сама не разрешу. Этого нет в инструкциях, в конце концов она здесь для другого, чтобы помочь адаптироваться. Чтобы проследить за действием импланта, не барахлит ли он, как хорошо сжился и все такое. Но от этой крохотной мести Рей лучше. — Спустишься к ужину, не раньше. До тех пор... — она понятия не имеет, чем тут заняться можно, комнатка маленькая, стол, стул, кровать и пустые полки. Никаких книг, никакого ТВ, ничего. Все будет вводиться постепенно. — Просто будь здесь. Рен кивает, и на мгновение, какую-то долю секунды Рей намертво влипает в черноту глаз. Она не такая уж и безжизненная, как ей хотелось верить. И нужно все мужество, чтобы выйти и закрыть за собой дверь, не касаясь кнопки на браслете.

***

Вилки и ложки пластиковые, ножи пока убраны — на лекциях объясняли, что триггером может стать что угодно. По идее имплант уже заблокировал его, но... Но ножа она ему не даст ни за что. Даже пластикового. Он возит по тарелке куски мяса, обмакивая в подливу, а затем, наколов на тупые зубцы, подносит ко рту. Рей с каким-то сожалением видит, что клыков как у монстра у Рена нет. Он человек. Еле помещающийся на ее дешевый стул из Икеи. Ему явно неудобно, но он молча жует. Его дело — здоровенная папка, раздувшаяся от бумаг, фотографий и тонких скрепленных между собой листов результатов обработки — она даже не удосужилась открыть. А ведь следовало бы. На лекциях так и говорили, мол, от этого будет зависеть весь успех Уз. Когда знаешь с кем, с чем работаешь, знаешь и на что давить. Но лучше она сделает это завтра. А за ужином будет видеть в своей тарелке только мясо и горошек, а не пятна крови. — Тебе нравится? — простой вопрос, когда тишина становится слишком навязчивой. Рен замирает, словно выключенный механизм и поднимает на нее глаза. Черные, острые как иглы. Почему и когда она решила, что они безжизненны? Тьма клубится в его зрачках, переливается всполохами, чуть рябит, как вода в озере, потревоженная внутренними колебаниями. — Нет, — отвечает он спокойно. — Она пересолена. Какая наглость. Во время обработок его кормили из трубок, загнанных в желудок, чтобы облегчить процесс. Безвкусной дрянью. А теперь он еще и выпендривается. Рей аккуратно укладывает свою вилку рядом с тарелкой, и пластик угрожающе хрустит под пальцами. — Можешь не есть. Рен жмет плечами и продолжает жевать.

***

Она ему не нянька и не тюремный надзиратель, так что просто провожает взглядом до двери в его личную комнату, куда Рен входит, слегка нагнув голову. Ни спокойной ночи, ничего. Рей просто следит, пока не закроется дверь, а затем защелкивает ее снаружи на замок. Не то, чтобы это помогло, захоти он вырваться наружу. Но Рен должен знать, кто здесь хозяин. Наутро она находит его на полу. Постель нетронута, он проспал всю ночь на голых половицах, ничем не накрывшись. Выражение его лица слегка недовольно, будто она вторглась в его личное пространство, и Рей отступает назад, к самой двери. — Вставай, — требует она. Перед сном он снял с себя рубашку, оставшись всего лишь в тонкой майке и боксерах, и теперь ей дозволено увидеть его настоящего. Сплошные мышцы и ни капли жира — Рен больше напоминает статую, чем человека. Хищника, приспособленного к долгой охоте, отнюдь не разленившегося на сидячей работе офисного планктона. Он поднимается рывком, заполняя собой все пространство, разминает плечи и трясет головой. — Одевайся, — командует Рей. — Я на пробежку. А ты побежишь следом. Если надо поползешь на животе, глотая пыль. Это она не говорит, это и так понятно. Ей интересно другое. — Почему на полу? Тебе не нравится кровать? Рен задумчиво жует губу — это первый человеческий жест, и он кажется чуждым его облику: — Я так привык. Ну что же. Рей жмет плечами: — Тогда я заберу подушки и одеяла, раз они тебе не нужны. Он возразит, он должен возразить, сказать хоть что-то, потому что это неправильно. Она не должна себя так вести, а делает это потому, что не может избавиться от страха. Что он возьмет над нею верх. Рен не возражает.

***

Она оставляет его одного ближе к двенадцати, когда ей пора на работу. Можно взять отгул, в конце концов, все поймут — Узы в первые дни совсем шаткие и требуют постоянного наблюдения. Нахождения рядом. Рей плевать. У нее с собой драгоценная папка, и смотреть на фотографии она будет не здесь. Подальше от него. — Не выходи из своей комнаты, иначе будешь наказан, — предупреждает она Кайло. — Я узнаю. Он больше не сидит на кровати — отжимается от пола, и мышцы ходят ходуном, сжимаясь и растягиваясь. Даже не смотрит в ее сторону, просто хрипло, утомленно соглашается: — Хорошо.

***

На второй фотографии ей делается дурно. На шестой Рей сбегает в туалет и там, заперевшись в кабинке, выблевывает из себя все. На двенадцатой она блюет мутной водой, потому что ничего больше в горло не лезет. На сорок пятой ее начинает колотить. Она не вернется обратно. Ни за что. — Рей? — окликает ее уже собравшаяся домой, в темном плаще, больше напоминающем королевское одеяние, Лея. — Почему ты здесь? — Еще... еще пару минут. Мне надо... Надо... — она даже глаза закрыть боится, потому что под веками будет темнота, живая и голодная. Платт говорил, что если быть милой и послушной девочкой, если не кричать и не дергаться, то все будет нормально. Все пятьдесят три девушки были не милыми, не послушными? Что с ними всеми было не так? Она не возвращается домой. Ей плевать, что он будет делать, выйдет ли наружу, из своей новой клетки, нарушив приказ, или так и подохнет внутри.

***

Его комната все так же чиста и безжизненна. Рей ожидает увидеть беспорядок, разломанный о стену стул, перевернутую кровать, раскуроченный шкаф —  любые проявления той ярости, что жила в Рене до импланта, но он сидит на полу по-турецки, закрыв глаза, и еле шевелит губами, высохшими, изодранными в кровавые ошметки. — Вставай, — она больше не церемонится с ним, пиная носком ботинка в ребро. Она больше не боится. Палец уже на кнопке, оглаживает выпуклость. Один неправильный вздох — и его скрутит так, что два дня будет лежать без сил. А если Рей перестарается, то и вообще в кому отправит. Овощем. — Давай, вставай, — она пинает снова. — Пошел. Его еда уже стоит в миске на полу. И воду он тоже будет лакать как зверь, никаких стаканов. Три дня голодовки и обезвоживания сказываются, и ест он быстро, захлебываясь, но не рычит на нее, не скалит зубы. Просто вылизывает тарелку до блеска и откидывается на пол, счастливо зажмурившись. — Почему? — она вот, в отличие от него, есть не может. Все еще. Три дня на воде, и язык ватный, а ноги как желе. — Почему ты убил их? Почему?! — Рей кричит и запускает в него своей треклятой пластиковой вилкой. — Почему? Почему не захотел успокоиться на второй, третьей, как Платт. Почему не запер в подвале, почему не посадил на цепь, почему не пощадил остальных? — Потому что я мог, — открывает глаза Рен. Тьма, сгладившая зрачки, заполнившая радужки, так и ворочается, словно потревоженное чудовище. — Ты пытал их, ты насиловал их, и они молили тебя остановиться... Они... — они делали все, что могли. Они клялись быть послушными, они становились на колени, они закрывали глаза, они цеплялись за него, словно он был их богом. — Ну почему... Под ее руку бросается стул, тот самый, дешевенький, хлипкий, и она бьет им Рена. Обрушивает на голову и плечи, заставляя упасть. Крови немного, так, царапина. Красная и неглубокая, даже шрама не останется. Но это бесполезно. Он все еще смотрит на нее, не яростно, не уязвленно, не обиженно — бесстрастно. Неправильно. — Чтоб тебя... — все ножи были спрятаны, но сейчас самое время полюбоваться на один такой. Достать и... Рей знает, где имплант. Уселся в основании шеи, как толстый, раздувшийся от соков паук. — Повернись! Повернись, кому говорю! — свой приказ она сдабривает порцией боли по Узам, нажимая на кнопку браслета. Ничего, не сдохнет, не станет овощем. Так, мелочи. Царапина. Она погружает конец лезвия в кожу и рвет, вырезает эту чертову штуку. Зачем она ему? Пусть ответит правду, пусть посмотрит на нее по-настоящему, и тогда она поймет, что с этим делать. И где его место в этом убогом мире. — Ну? — теперь, когда она отбрасывает в одну сторону комок окровавленных проводков, а в другую нож, они могут поговорить.

***

Платт знал что-то, чего она так и не могла понять. Чего не объясняли на лекциях, чего не было в учебниках по перестройке обработанных мозгов. Чего не видела Лея и все остальные, так жалевшие Рей, услышав ее историю. Он поднимается резко, рывком, и разминает плечи. По рукам все еще бежит кровь из искромсанного загривка, но странное дело, она ему идет, а лицо — впервые за неделю их знакомства — живое. Одухотворенное такое. И глаза больше не кажутся страшными, наоборот. Они обещают. Обещают столько всего. Покоя и уверенности в том, что все будет хорошо, главное только не вопить. Не брыкаться и не думать, что это все неправильно. Рей выдыхает и проводит тыльной стороной ладони по рту, а потом садится на край стола и ждет. Платт и Рен знали одну простую правду, которую вытравили из остальных. Все они были звеньями в пищевой цепи. Прочными. И на своем законном месте.