250 shades of black and white

Они почти достают ее возле Тульсы. Первая пуля чиркает над головой как раз в тот момент, когда Рей по счастливой случайности наклоняется под сидение в поисках завалившейся туда пачки. Сигарета последняя, и ведь она который раз клялась себе, что бросит курить, но так уж выходит, что эта чертова сигарета спасает ей жизнь. Что-то хрустит, следом в лобовое влетают еще две, вызывая настоящий град осколков, и Рей только и остается, что, прижавшись к самому рулю, давить на педаль газа и нестись навстречу смерти. Она влетает в зазор между двумя машинами, распихивая их, и проносится мимо, не зная, кому или чему молиться. Тому, чтобы на дорогу не выскочило какое-нибудь безумное дерево? Таки нашарив погнутую, перекрученную сигарету, Рей зажимает ее между зубов, находит на приборной панели зажигалку, а затем затягивается, да так сильно, что в глазах темнеет, а легкие сминаются от нехватки кислорода. Это не Рен. Какие-то дилетанты. Небось подумали, что она легкая добыча. И раз не погнались следом, значит, либо они еще тупее, чем она себе представляла, либо впереди ее еще ждут. Оба варианта ей не нравятся, хотя бы потому что охотники не бывают тупыми. Голодными и жадными до денег — да. Или мертвыми. Поэтому прямо посреди дороги она выкручивает вправо и на всей скорости влетает в кукурузное поле, полное зеленых стеблей, в два раза выше машины. Они хрустят и сминаются под колесами, лезут внутрь сквозь дыру в лобовом стекле и настырно колотят по бокам, по крыше, по бамперу, хотя, может, это все ей только кажется. Зелень рябит, дрожит, сливаясь в однородное вязкое море, по которому Рей плывет, больше не глядя на навигатор — может, если она потеряется, они тоже ее не найдут, никто не найдет — пронзает ее по-детски глупое желание. Даже Кайло. А сердце успокаивается, больше не рвется из ребер, только немного вздрагивает, словно его иногда сжимает невидимой рукой. Тем более, Кайло.

***

Она закапывает все кожи до последней, в три ряда на заднем дворике дома, который вроде бы как чужой, но теперь ее, пока хозяев нету. Кожам все равно до того, что с ними будет, ведь они все надежно упакованы, запаяны в пластик, чуть поблескивающий на солнце, пока Рей забрасывает их комьями свежей земли. Их не возьмет ни гниль, ни время. Так и пролежат тут день, месяц, год. Сколько угодно. Она ложится поверх этой немой могилы, отчаянно желая оказаться там, внутри, потому что ей больше нечего делать. Кожи — это все, что она умеет. На мгновение Рей думает, почему бы не взять себе одну, любую: ребенка или старика. Новое лицо, и они ни за что не найдут ее, но она ведь не сможет. Чужая кожа удушит ее, если прирастет. Это хуже, чем сломать себе обе руки и шить, держа иглу в зубах. Ункар отлично постарался, и ей до сих пор не забыть того месяца в шкуре маленькой девочки с зашитыми глазами. Он сшил не только ее глаза, причмокивая, покряхтывая на каждом стежке, уверяя, что так она научится чувствовать свою работу, но и ноги, чтобы Рей больше не могла отползти от рабочего места. Нет, пусть спят в земле. Она как-нибудь перебьется. Она сможет. Наутро, проснувшись там же, Рей смывает с себя грязь, отрезает волосы, собрав их в хвост, и надевает чужую одежду. Ее лицо кажется новым, болезненным из-за жуткого белого оттенка краски на волосах, оно будто натянуто поверх старой Рей, и она дотрагивается до него снова и снова, проглаживая по спинке носа, по губе, по щекам. Этого мало, и ей нужно что-то еще — ножницы вполне подойдут. Умение кроить обратно шитью, надо просто знать, как это сделать, и тогда будет хорошо. Больно, но Рей умеет терпеть. Длинный шрам наискосок, от переносицы и по щеке, под скулу, кажется ей почти красивым. Она зашьет его, и через неделю он поблекнет, будто был здесь всегда. Остаток дня она проводит в пустом доме, лишенном всех признаков обжитости, слоняясь из комнаты в комнату, и думает о том, что будет дальше. Рен переживет ее отсутствие. Новая кожа сменит старую, это ведь естественный процесс. И в следующий раз, когда он придет за ней, она его даже не узнает. До чего же смешно. Она завешивает все зеркала до последнего, жаль, что некоторые нельзя убрать насовсем. Отодрать от стенки в ванной или разбить, потому что ей все же придется как-то расчесываться, если она хочет другую жизнь. И голосовой имплант. Любой подойдет. Она привыкает к этому голосу не сразу. — Я, —  говорит она в пустоту, хрипло, царапуче, а новый язык все цепляется за зубы. — Кто я?

***

— Мне нужна работа, — Рей начинает с малого. Ближайшие магазинчики, почта, она готова даже бутылки с молоком развозить. Пальцы судорожно стискивают воздух, привычные к тонким иглам — одну Рей все же носит с собой на удачу, за воротом чужой рубашки — и не находят ничего, за что можно уцепиться. — Нет, простите, мэм. В данный момент нам работники не нужны. — Да, конечно, я все понимаю, спасибо, — Рей растягивает губы в улыбке, тошнотворно вежливо, и уходит. Хреново быть стичером, думает она, вздыхая и запрокидывая лицо вверх, в потемневшее небо, набрякшее тучами перед дождем. Хреново быть никем из ниоткуда, хреново просидеть все детство в подвале, хреново уметь только отсасывать и шить кожи, продать которые она больше не сможет, потому что ее тут же найдут. Ей нужна работа. Любая.

***

В клуб ее берут сразу. Она подходит, но, если честно, там любая подойдет. Стой у шеста и виляй задом. — Ты худая, — разглядывает ее хозяин бара, но в его взгляде нет ни капли интереса к живой плоти, голода, для него она вещь, — будешь стоять в центре. Отдайте ей то золотое бикини, все равно на ваши сиськи оно не налезет. Девчонки, запрятавшиеся за кричащий макияж и сверкающее тряпье, раздраженно гомонят. — И парик с маской. — Нет, — Рей дергает головой, принимая бикини. Оно такое... тонкое, прозрачное, что единственной весомостью в нем могут быть разве что пластиковые кругляши, нашитые поверх сетки. Они должны скрывать то, что она должна показывать. Чистое извращение. — Не надо масок, — с ними она будет привлекать больше внимания. Пусть лучше сразу видят то, что есть. Ее отощавшее лицо и шрам. Она никогда не была красоткой. — Ну хорошо, куколка. Но тогда зарисуй его, что ли. Не пугай клиентов, — показывает Джо на ее шрам. Она не прячет его. Ни в первый раз, ни потом. Но, так как и танцует она хреново, на нее никто не смотрит. Почти.

***

На первый взгляд он выглядит как пижон с Нью-Йорка. Высокий, стройный, с зализанными рыжими волосами. Он берет себе двойной и садится в углу, там, где слишком удобно рассмотреть весь бар изнутри. И потягивает его с ленцой, следя за всеми входящими и покидающими бар. — Ты видела его раньше? — спрашивает Рей у Нетал, готовящейся к своему следующему выходу. — Вчера появился, — та ловит ее взгляд в зеркале. Густые черные стрелки делают ее похожей на Женщину-Кошку, и в этом и заключается номер. Покрутиться на шесте, повилять задницей, сесть на шпагат и вылизать себе ножку. За такое дадут много чаевых. — Заказывает много, но не пьянеет. Дважды одну девчонку не берет, отвалил кучу бабла за настоящее имя Шелли. Она, дура, подумала, что он ее замуж позовет. Ты хочешь попытать удачу? — по ее фырканью понятно, что такие уродины, как Рей, не заслуживают приличных клиентов. — С твоим-то видом? — Нет, — Рей отступает назад и чуть не сбивает вешалку с разноцветными тряпками. — Я, наверное, вообще сегодня не пойду в зал. — Это вряд ли, — кривится отражение Нетал, бьется на десятки мелких гримас, — ты же сегодня на напитках. Если не выйдешь, уволят нахрен. И поверь, долго замену искать не придется. Просто не строй ему глазки и он тебя не заметит. Это проще сказать, чем сделать, потому что когда Рей все же выбирается в зал с подносом, груженым наполненными стаканами, позвякивающими кубиками льда в виски, он следит за нею, не отводя глаз. — Ты, — щелкает он пальцами и хлопает по пустому сидению рядом. — Иди сюда. — Простите, сэр, я работаю, — она все еще пытается отодвинуться, спрятаться хотя бы за пышную копну Мэйси, старательно наклоняющуюся к рыжеволосому пижону, но тому плевать. — Садись, Рей, есть разговор, — у него глаза мертвые. Серые-серые, а потом раз — и делаются совсем белыми, словно их пеленой затянуло. Двойное веко, понимает она. Хорошая работа, сложная. И кожа хорошая, почти не отличить от настоящей. — Давай. Он знает, как ее зовут. Почему не убил сразу? Она страдальчески кривит лицо и опускает поднос со всеми стаканами на столик. Садится и выпивает чужой виски до дна, одним глотком, оставляя кусок льда плавится на языке. Почему-то ей верилось, что это будет Рен. Но это не он, совсем не он. — Расслабься, — внезапно подается вперед рыжеволосый пижон и укладывает подбородок на сплетенные пальцы, разглядывая ее. — Ты свободна. Свободна, понимаешь? — повторяет он так, чтобы даже до вусмерть пьяной дошло, а Рей недалека от этого. Второй стакан виски — и в ушах звенит, а музыка на заднем плане превратилась в какофонию стонов и воплей. — Он выкупил ее ценой своей жизни. — Кайло? — этого не может быть. В это никак не поверить. — Как? Почему? — Вот и мне было интересно, почему, — тянет он с любопытством. — Сноук сразу понял, что ты ему как мечта какая-то. Рен дела стал выбирать, отказываться... То не хочу, это не беру. А он лучший, даже лучше меня, — мгновение, и в его пальцах сверкает маленький керамбит, как тот, что был всегда у Кайло с собой, но алый. Таким удобно взрезать горло, быстро, аккуратно, никто и не заметит в этом шуме. — А потом, когда Сноук тебя заказал, он его чуть не прикончил. Понимаешь, он на самого Сноука замахнулся. И жив остался, везучий ублюдок. Рей всхлипывает и закрывает рот рукой. В это нельзя поверить. Она не может. Но так оно и есть, к чему этому наемнику лгать. Хотел бы убить, давно уже убил. — Они заключили договор. Теперь Кайло весь его, как цепная шавка. Больше ни слова поперек, а ты свободна. Но он к тебе больше никогда не придет, это в договоре тоже есть. Выпьем? — он выбирает с подноса один из стаканов с виски и пьет, салютуя ей. — И я все еще поверить не могу, что ты ему приглянулась, честно, — он смеется, но глаза по-прежнему совсем мертвые, цепкие, злые. — Прихожу я к нему, а он сидит на полу, окруженный твоими кожами, отрезает от них по кусочку и жрет. Больной ублюдок. И улыбается довольно. Теперь, говорит, ты всегда рядом. Ну что, — заканчивает тираду пижон и откидывается назад, на спинку диванчика, — может, хоть станцуешь? — Я не танцую, — отрезает Рей. Больше нет. И не работает тоже. — Ага, так и подумал, — он прячет керамбит во внутренний карман пиджака и вытаскивает из кошелька визитку. Красные буквы на серебре. А. Хакс. — Мне тоже нравятся твои кожи. Буду рад заполучить одну, как вернешься к ним, Рей. Он знает, вернется же. Совсем скоро.