250 shades of black and white

— Ну и куда ты, маленькая тварь? Ммм?! — первый удар, такой тяжелый, будто не кулак, а стальной трубой, прилетает между лопаток, и Рей жалобно стонет, стиснув зубы. Второй наискосок, по ребрам, третий, четвертый. Все, чтобы заставить ее замереть. Остановиться. Жизнь заканчивается, когда ты останавливаешься, когда сдаешься, когда у тебя не только сил нету, но и желания делать хоть что-то. Например, ползти прочь из тесного подвала, доверху набитого свежими трупами. К счастью, к их запаху Рей уже привыкла. Но вот прикосновения... Она шатается и падает под новым ударом, буквально прижимаясь щекой к ледяной груди. Сдерживая вой, просто лежит и дышит сквозь стиснутые зубы. У нее они пока есть. — Никуда ты не денешься, пока я не разрешу, так что давай, — на место ударов приходят пальцы, ухватившиеся за волосы и тянущие вверх и за собой. — Давай на место. Ее с легкостью поднимают и возвращают обратно. — На! — Платт наконец выпутывает руку из волос — там еле на куцый хвостик наберется — и бросает на стол свежесодранный скальп. — Разбирай давай. Седые все вон, вживишь потом новых. И смотри, не попорти мне шкурку, а то я с твоей головы сниму и выставлю на продажу. Длинные густые волосы — перец с солью — шуршат, переливаясь на низком свету, и кажутся такими живыми, словно... словно сейчас растекутся по столу и сбегут прочь. Им это будет куда проще, чем Рей. Она стискивает зубы и погружает пальцы в волосы, пытаясь с ними подружиться хоть как-то. Пожалуйста, не трогайте меня, умоляет она про себя, а по ладоням струится свежая кровь. Работы над ними оказывается так много, что Рей под конец даже не может разогнуться и встать. Она забывает про все это, как и про еду и туалет или сон. Волосы. Кропотливая, тонкая работа — подцепить острием иглы искусственную луковицу, вбить ее в кожу, так глубоко, чтобы она не выскользнула ненароком при расчесывании, закрепить. Взять следующую, вбить, закрепить. Еще одну, вбить, закрепить. Пальцы сводит до безумия, перед глазами все расплывается, стоит только отвлечься от крохотного кусочка скальпа, который она заполнила с таким трудом, но на побег Рей больше не решается. Ей некуда бежать. И нечем. Он сшил голени вместе до самых лодыжек, так крепко, так плотно, что не взрезать ножом, скорее уж себя покромсаешь. Верхнюю часть бедер не тронул, это ему для других целей — для вечернего отдыха. — Вот теперь славно, — он довольно кряхтит, оглядывая зажившие швы, — похожа на маленькую русалочку, только с правильной дыркой. Знаешь, кто такие русалки? Иногда на Платта находит что-то такое, возможно после выпивки, и он начинает говорить. Сам с собой, с Рей, с трупами, которые лучшие слушатели на свете. — Ты хорошая девочка, Рей, — в такие минуты он не скупится на похвалы, гладит ее по волосам, по спине между лопатками, вызывая приступы дрожи до отвращения. Потом будет то, что она ненавидит куда больше, чем десяток кож, которые следует подготовить к продаже за одну ночь. — Хорошая, умная. Знаешь, как мы поступим? Подберем тебе что-нибудь красивое. Хочешь вон ту? Они все одинаковые, пусть и разные — ты можешь из дурнушки стать безумно-красивой всего за пару минут, такой, что люди сворачивали бы шеи, только чтобы посмотреть вслед, можешь сменить расу, возраст, можешь быть высокой, худенькой, сочной, маленькой, можешь быть кем угодно, но какая разница, если внутри все равно будет она. И то, что он будет делать с этой божественной красотой, сошедшей с голо-картин, чувствовать ей. Боль, отвращение. Много чего. — Или эту? Как тебе? Рей отступает назад, пытается, вернее, но из тисков его ладоней не так-то легко сбежать. — Ну чего ты? Чего выпендриваешься, ммм?! Нужно было улыбнуться. Или кивнуть, а она все мотает головой из стороны в сторону и шмыгает носом. — Я... — Ты что? — Платт зол, это тоже случается после того, как он выпьет. Сразу после приступа говорливости и мнимой доброты. — Я не... — Ты не, — он передразнивает ее, а затем берется другой рукой за подбородок, вскрывая рот будто свежую раковину, лезет внутрь, заставляя давиться кашлем и слюной. — Ты не хочешь. Не хочешь быть красивой. Потому что ты маленькая неблагодарная тварь, которая не ценит все то, что получает. Рей мычит — другого из себя не выдавить, когда чужие пальцы елозят по языку, ухватываясь за него с такой силой, будто собираются выдернуть с корнем. — Заткнись, Рей. Заткнись, а иначе я вырву твой поганый язык, чтобы больше не смела дерзить. Она плачет. Кожа ждет.

***

Все они — тюрьмы. Готовенькие, свежие, пахнут сомниотической жидкостью, гладкие... Клетки, заполненные темнотой и болью. Отголосками воспоминаний, таких ярких, что это все равно что влезть в железную деву и чувствовать, как острые ножи входят в плоть словно в масло. Рей встряхивает и расправляет ту, что будет ее пыткой в ближайшие несколько месяцев. Да, чтобы добраться до Рена — нужно куда меньше. Он ведь тоже практически свободен и, за неимением Рей может трахать любую шлюху. Но даже от мысли о том, чтобы влезть в эту кожу все внутри перекручивает. Нужно ведь не только втиснуться внутрь теплой сырой темноты, зашить ее на себе, но и дышать. Ходить. Нужно стать красивой. Желудок выворачивает тут же, на голый цемент, даже не прикрытый дешевым ковриком: подвал — лучшее место для перевоплощения, как ни крути. Потому что это тоже клетка. Сначала побольше — Рей здесь уже пару дней, и ощущение каменного мешка, давящего на плечи, понемногу становится нормальным. Она адаптируется к этому. К холоду, к голоду. К посудине в углу, чтобы справлять нужду в случае необходимости, а затем заливать очистителем. К темноте.

***

— Сказки, сказки... — напевает себе под нос Платт, работая аккуратно, — зашьем малышке глазки. Удивительно, но он никогда не причинил Рей вред ненамеренно. Когда хотел, он бил ее, насиловал, сшивал вместе ноги, чтобы не смогла сбежать, но чтобы игла соскользнула, или рука дернулась... Нет. Он контролирует все, он делает это мастерски, вот почему его кожи лучшие. Вот почему и она однажды научится быть лучшей. — Вот так, малышка, ну-ка? — прикосновение холодной иглы к веку пропадает, но вместо него появляется звук. Щелчок. — Слышишь? Она слышит. Он близко. А теперь далеко. Тепло чужого тела отступает понемногу, лишая ее невидимой пелены. Темнота неоднородна, в ней все еще полно искр и переливающихся, мутирующих пятен. — Ну, теперь давай за работу, — ее поднимают с табурета и толкают куда-то. Куда? Работу? Рей слабо ворочается, пытаясь выгрести из темноты, зацепиться за что-то настоящее. Под пальцы попадается только Платт. И угол ее рабочего стола. — Начнем с малого, будешь резать на куски. На, — Платт впихивает ей маленький скальпель в ладонь. И первый же порез приходится на ее собственные пальцы. — А ну не порти ничего, уже заляпала все, аккуратнее, — он лупит по затылку, отчего перед глазами, зашитыми намертво, снова расцветают огненные пятна. — Давай, начинай уже отрабатывать обед.

***

Рей раздевается догола, переступая босыми ступнями по цементному полу, почти не чувствуя их. Все тело ее онемело, растеряло чувствительность, расплылось в темноте пятном, у него нет границ. Аккуратно она лезет пальцами в рот и подцепливает языковой имплант, вытаскивая его и откладывая на край стола. А затем берет в руки мягкую, будто шелковую кожу и начинает надевать. Это будто скользнуть в ледяной пруд. Она сама словно рыбина, вмерзшая в лед — все, что получается, так это коротко дышать, надеясь, что не задохнется до того, как это пройдет. Не проходит. Хорошо, что языка нет, Рей может только тихо стонать и плакать. Зашьем малышке глазки, рот, ноги, подвесим как куль вверх тормашками, оставим одну только дырку. Ее рвет снова, между бедер течет что-то теплое, она вся — сгусток боли и жалобного воя, бьется о цемент затылком, скребет новыми ногтями по камню, но кто сказал, что это будет легко? Кайло. Это перерождение, мучительное, уже заполняющееся острыми иглами воспоминаний, для него.