250 shades of black and white

— Мисс Ниима? Мисс Ниима... — голос кажется таким размытым, слабым, будто отзвук радио откуда-то снаружи, так что Рей откликается не сразу. Вздрагивает, ведя плечами, и чувствует, как по коже непонятно почему бегут мурашки. — Да? — Вы не ответили. Как вы относитесь к разнополому коллективу в ограниченном пространстве? — М-м-м... — Рей облизывает губы и кивает. — Хорошо. Да, нормально, это ведь нормально. Нормально? Нет, никто другой такого бы не подумал, на глубине в несколько тысяч метров в тесной посудине, которую давление должно попросту схлопнуть и искрошить, в темных закоулках, наедине... Ей — нормально. Женщина, усевшаяся в кресле, будто отгородившаяся от всего мира плотным, гладким костюмом, наполовину утопленными в череп очками, впаянными в кость, смотрит на нее так, будто Рей не одна из сотни тщательно подобранных и одобренных кандидатов, способных на исключительную работу, а насекомое под лупой. — Расскажите о вашем детстве. — У меня не было детства, — тут же откликается Рей. Если играть, то, пожалуй, наравне. Никакого страха или заискивания, она пройдет это чертово интервью. Любой ценой. — Я его не помню. — Не помните? Почему? Рей смаргивает: — Это было указано в моей анкете. Травма головы. Я потеряла большинство воспоминаний, но это и к лучшему. — Почему же? — женщина даже подается вперед, налегая грудью, упакованной в глянцевый черный пластик, на голо-планшет. Ее тон меняется, но это достаточно сложно уловить. Нормальным людям. Не таким, как Рей. Она-то сразу понимает, чего ей надо. Вся история ее жизни есть на планшете, уместилась на один лист, но хочется другого. Эмоций. Жаль, конечно, ведь именно с этим у Рей проблема. Большая проблема. Она выдыхает и чуть откидывается на спинку стула: — Мой опекун насиловал меня периодически. И продавал за кое-какие услуги. Всего этого я не помню, так что мне плевать. Его уничтожили на месте, а меня отправили в госпиталь, половина моих органов — замена, но это так же указано вон там, — Рей указывает на мерцающую поверхность планшета. — И я не боюсь разнополых команд, потому что я не знаю, чего еще такого могли бы сотворить со мной, чего еще не было. Плюс я стерильна. И у меня завышен болевой порог после операций. Так что я подходящий кандидат, — вот так. Все правильно. Никаких сожалений. — Хорошо, — кажется, женщину ее ответы удовлетворяют даже больше, чем нужно, и она отключает планшет, а затем откладывает его в сторону, подбирая с поверхости стола прозрачную карточку-ключ. — Вы действительно лучшая из всей подборки, и ваши результаты впечатляют, — маленький прямоугольник зависает в воздухе перед Рей, но никак не дается в ладонь. — Меня интересует еще кое-что. Последнее на сегодня. Кто такой Бен? Кто такой Бен? И то правда, кто он такой? Что он такое? Как можно описать человека, которого не помнишь от слова совсем. Ни звука голоса, ни лица, ни единой черты. Не помнишь, как он одевался, что любил есть на завтрак, как он смеялся, над чем он смеялся... В помещении довольно тепло, но Рей все равно ежится. — Я назвала его так. В больнице... Наверное, даже раньше, просто я этого не помню, мне казалось, будто за мной кто-то приглядывает. Бен. Он должен был быть моим другом. Да, я думала, что он был моим другом. — А теперь? — Теперь? — вопрос слегка сбивает с толку, и Рей переводит взгляд с карты-ключа на женщину. Ее непроницаемые, белые очки делают ее похожей на хищную стрекозу. Мошка, вот, чем она тебя считает. Крохотной мошкой. — Вы все еще считаете его своим другом? — Нет, — Рей решительно качает головой. Проблемы ей ни к чему. — Теперь я считаю, что его больше не существует. Он выдумка. Это последний из вопросов, и заветный прямоугольник мягко греется в ладони. В нем ее будущее. Целых три года, проведенных в тишине и спокойствии, как можно дальше от грязных вонючих городов, от свалок, от тяжелого труда. Теперь все будет просто замечательно. Как надо.

***

Чего нет ни в одном досье, нет в записях психосомнологов, нет нигде, кроме ее собственной головы, так это Бена. И разговоров с ним. Рей забирает форму, безропотно терпит процедуру чистки, пока по ее телу снуют металлические клешни мед-дроидов, но стоит ей оказаться в медитационной камере, как она расслабляется. И с улыбкой смотрит на свою искаженную тень. — Привет, — старые привычки не так уж и легко забываются. И забываются ли вообще? А Бен — это ее лучшая привычка. — Я получила работу. Как и обещала, — она касается изгиба стены пальцами, лаская тень там, где должна быть щека. Лицо — измятое черное пятно, вытянутое и уродливое, ему вовсе не обязательно быть красивым. Это же Бен. Он может быть любым. — Так что сегодня мы отдыхаем, а завтра отправляемся на самое дно, — койка узкая и относительно удобная, но для человека, половину своей жизни проведшего в приюте, это практически роскошь. Места тут ровно столько, чтобы вытянуться, закутавшись покрывалом по самый нос, и закрыть глаза. Бен рядом. Рей чувствует, как движется его тень, скользит по стене, ближе и еще ближе, пока наконец не приникает к одеялу сверху, укрывая собой. Он... почти стеснительный, и ему нужно, чтобы никто не смотрел. Она и не смотрит, только чувствует. Его легкие прикосновения, вылепливающие ее лицо из мрака. И открывает рот, позволяя скользнуть внутрь. Вот это и есть правильно.

***

Станция, куда они опускаются на батискафе, управляемом черноволосым смешливым пилотом, называется Контроль. Не самое удачное название. Пилот — его зовут Дэмерон — так сразу и говорит. — Ей богу, херовое название, я бы худшего не подобрал, даже если бы и постарался, — он громкий, надоедливый и слишком часто отвлекается. Кажется, Рей ему нравится. А он ей — нет. — Нам долго осталось? — сначала ей хотелось просто, чтобы он замолчал, а теперь она бы прибила его голову гвоздем к креслу, чтобы он только не оборачивался, только тогда придется вести самой. — Так хочется вниз? — он даже не понимает, не в силах уловить микросигналы, которые она ему подает. — Там холодно и темно. И скучно, я как-то на одну ночь застрял, барахлили закрылки, пришлось еще и с ними повозиться, так чуть не помер там. Делать просто нечего, сидеть и пялиться в темную воду. Это же настоящий ад. Ад? Смешно. Это лучшее место на свете. Место, где Рей будет хорошо. — Но вы же водите батискаф, — ей не очень-то понятно, чем его работа лучше той, за которую платят в пять раз больше, а еще минус надоедливые люди. — О, это совсем другое. Смотрите, — Дэмерон втапливает педаль в пол, и их прозрачный шарик набирает скорость, а еще начинает сиять, привлекая к себе мириады рыбин, до этого спавших в темноте. Сбитые с толку, напуганные, они врезаются в стекло, ломая хрупкие кости. Это чистое издевательство. Рей отводит взгляд и замирает, уставившись в боковую переборку, где густо налеплены пин-ап плакаты с голыми девушками. Действительно, вот такое, как и поверхность, ему нравится. К счастью, добираются они довольно быстро, лавируя в извилистых проходах, обросших кораллами, и здесь, на глубине все становится другим. Темнота, здесь полно ее, густой и мягкой, она облепливает шарик батискафа, глуша неоновую подсветку. Больше никто не лезет поближе к стеклу, лишь иногда фонари выхватывают исполинские силуэты рыбин, скользящих в глубине. Рей с облегчением вздыхает и закрывает глаза, перестраивая зрение — новые протезы созданы исключительно для подобной работы, где солнечный свет — это излишек. Приходится еще и капюшон натянуть, чтобы не ослепнуть, потому что Дэмерон упорно отказывается глушить подсветку кабины даже, если это необходимо. Они на месте. Она дома. — Спасибо за поездку, — может, он Рей и не нравится, но она достаточно вежливая. Все станции спроектированы одинаково. Минимум удобств, вечный полумрак, переходящий в настоящую темноту, и холод. Ее будущего напарника зовут Рен. Кайло Рен — Рей пробует его имя на вкус, и оно отдает чем-то затхлым, гадостным, хотя скорее всего это просто ее воображение. Двоим здесь достаточно места, чтобы не натыкаться друг на друга, тем более, что дежурства у них посменные. В лучшем случае, она будет видеть его два раза в день на десять минут, не больше. А возможно — о, желания — он даже немой. Нормальным ведь здесь не место. Рей ловко переступает через протянутые кабели, они такие толстые, что напоминают щупальца левиафана, опутавшего весь корабль перед тем, как сломать. Бредущий следом Дэмерон, несущий ее багаж, спотыкается через каждые два шага и громко матерится, нарушая тишину. Его глаза — его погибель. — Осторожнее тут, — Рей все еще вежлива. Тем более, что он исчезнет, забрав с собой весь этот шум, через полчаса. А она заступит на свое первое дежурство. — Спасибо еще раз. — Эй, — он наклоняется ближе, нарушая ее личное пространство, — слушай, Рей, если только захочется развлечься... Ты знаешь мою частоту, ага? — Да, — Рей кивает и отстраняется, жалея, что не может слиться со стеной. Знает. Выбросит из головы в ту же секунду, как его батискаф отдалится от Контроля на пару локтей. В конце коридора мелькает чужая тень, здоровенная, гротескно-растянутая, она скользит по стене и сбегает, но этого хватает, чтобы Рей перестала дышать.

***

Кайло Рен — белый, не азиат. А еще он одновременно уродлив и красив. Во всем виновата темнота, она растягивает его черты, сминая их. Кажется, он здесь довольно долго, потому что общается посредством сообщений и — изредка — жестов. Ни слова, хотя буквально через день Рей понимает, что ей это все тоже не нужно. Слова здесь чуждые, громкие, они рушат все, что есть Контроль. Даже с Беном говорить не надо. Он буквально везде, в тесноте каморки, которая теперь служит Рей спальней, в рубке, снаружи, в плотной и вязкой воде. Она оттягивает гибкий ворот костюма и запускает его под ткань, чтобы он никуда не делся. Но это, как и то, как часто она касается теней, рано или поздно становится заметным. Рену. Он — не оставаясь рядом с Рей больше, чем на положенные десять минут пересменки, — видит это, а затем смотрит на нее, и ему незачем говорить. Рей касается груди, от ребер и вниз до солнечного сплетения, сжимая пальцы в немое слово — "мое". Рен улыбается, жутко, уродливо, а затем отступает в тень. Ему плевать.

***

Ночью Контроль надсадно скрипит, будто легкие монстра, металл сжимается и разжимается, это всего несколько миллиметров, но от этого звука никуда не деться. Он везде и всюду. Он словно второе сердце, только снаружи тела, и Рей начинает понимать, что подстраивается под это дыхание. Она дышит в унисон. Моргает в унисон. Передвигает ногами по этой команде, точно марионетка под нитями. Все это делать легко, мозги не сопротивляются подобной промывке, Рей скорее назвала бы это ассимиляцией. Она нужна Контролю, чтобы существовать, он нужен ей, чтобы существовать. Все в выигрыше. Одно плохо — она начала путать тени. Сначала они кажутся совершенно разными — та, что принадлежит Рену, следует за ним по пятам, и ту, что она принесла с собой. Бена. Но это происходит само по себе, и однажды ночью после погружения она стоит, прислонившись к переборке, спустив костюм до пояса и позволяя Бену касаться ее обнаженной груди, когда его касание внезапно отдает теплом. Живым теплом. Это так хорошо, что она забывается и тихо стонет, откинув голову назад, зажмурившись, пока он прикусывает ее соски, присасываясь к ним поочередно. Бен никогда не жаден, он существует ровно настолько, насколько она позволяет ему, но сейчас нежность сменяется острой болью, следующей за зубами вверх по шее, а затем стальным обручем, улегшимся на горле. Тьма накрывает ее, распяв на тесном лежаке. Тяжелая, горячая тьма, она придавливает Рей, тянет ее на дно. Она снаружи, она внутри — клубок из мяса и костей, захлебывающийся нечленораздельными, нечеловеческими стонами. Их слияние чувствуется другим, расцарапывает кожу, непривычную к чужим прикосновениям, обжигает рваным дыханием. Единственное, что кажется правильным — тень. — Бен... — стонет Рей, выгибаясь навстречу, пока он затихает на ней, вбиваясь последним рывком, и, даже не переведя дыхания, скатывается в сторону, прочь в темноту. — Бен, — ее собственный голос кажется ей чужим, неправильным. Но вот все остальное... Она опускает руку между бедер, влажных от семени, и начинает гладить себя, доводя до болезненной вспышки удовольствия. Она заслужила это. В следующий раз — Рей знает, что он будет, и наступит довольно скоро, потому что темнота везде, и от теней не сбежать — он так легко не отделается.