250 shades of black and white

Он знает, что она спит, чувствует — запах ярче и чище, а дыхание слабое, прерывистое, словно Рей вот-вот зашевелится, очнется от дремы. Но прежде... Кайло замирает возле двери всего на секунду, даже меньше — мир под остаточным действием наркотиков имеет весьма зыбкую и неоднородную структуру, позволяя действовать урывками — и скользит вперед. Пальцы, все еще лишенные когтей, скребут по грязному, в бурых пятнах свитеру, который пришлось снова надеть, чтобы не светить на улице голым задом под больничной робой, задирая его. Стягивая — ткань трещит, не выдерживая напора — избавляясь от джинсов и белья, чтобы не марать свою драгоценную добычу вонью чужой крови, и наконец, обнаженный, он бесшумно опускается на колени рядом с кроватью. Мягко, совсем аккуратно — хоть пальцы дрожат — вытягивает руку, касаясь разметавшихся по постели волос. Они гладкие, прохладные, будто вода, и от них тоже пахнет, пусть и не так сильно, как от кожи. Песком и жарой. Солью. Пока Рей не очнулась, потревоженная эти прикосновением, он отнимает пальцы, поднося их ко рту. Вылизывая — один за другим, перекатывая на языке запах бури, песка и ветра, пока тот не растекается по крови, напрочь вытравливая горечь от лекарств. Она тут, она с ним... Ее ресницы слабо вздрагивают, а губы шевелятся, словно даже во сне она чем-то обеспокоена. Но ничего, скоро это пройдет. Совсем скоро — зверя внутри, пытающегося проскрести ход наружу, сквозь ослабевшую, одурманенную оболочку, сдерживает только слабость. И ошейник. Совсем осторожно — обычному человеку с таким почти не справиться — он забирается на постель, по-звериному выгибая спину, с силой вжимая босые ступни в матрас, чтобы тот не выдал его звуком, и зависает над Рей. Для этого нужны все силы — чтобы держать ослабевшие после наркотиков мышцы, не давая ему упасть сверху, потому что так он точно раздавит ее, она ведь такая маленькая, хрупкая по сравнению с ним. Чтобы не скалить зубы, вытянувшиеся и ноющие от невозможности погрузиться в ароматную кожу. Чтобы не наброситься на нее — он просто сидит над нею, словно хищник над покорной, смирившейся жертвой, и смотрит. Пялится, боясь закрыть глаза даже на мгновение, потому что Рей может внезапно пропасть. Так же внезапно, как она и появилась — будто она всего лишь еще один его сон, пусть и такой реальный. Если это так, наверное, он сойдет с ума. Но она только мягко вздыхает во сне и шевелится, даже не чувствуя его близости, жара, исходящего от его тела, а затем прижимается лбом к его руке. Ее кожа такая прохладная, словно вода, но от прикосновения будто током бьет, вызывая целый табун мурашек по кисти и вверх. Настоящая, она настоящая... Жажде дотронуться до нее в ответ, спрятать ее в своих объятиях почти невозможно сопротивляться, и Рен наклоняется над нею так близко, что между их телами — ее, укрытой одеждой, и его обнаженной кожей — остается лишь несколько сантиметров. Она его. Принадлежит ему, и если... эта мысль стучит внутри вместе с кровью, глухо и тяжело — если кто-то в этом убогом мире осмелится тронуть ее, он переломает ему все кости. Выпотрошит и сожрет . Осталось лишь одно, последнее и самое важное — пометить. Он открывает рот, растягивая ноющую от нетерпения челюсть так, что еще немного — и вывихнет ее ко всем чертям, примеряясь к чуть заметному бугорку на шее сбоку. Здесь запах другой: гуще, слаще, наверное, даже ее кровь на вкус будет словно нектар, и Рен с наслаждением, шумно втягивает его, с запозданием осознавая, что же наделал. Замирая — потому что ее сердце стучит по-другому, выбрав новый, быстрый ритм, и в запахе появляется новая нотка. Светло-золотистые ресницы дрожат, словно крылья спугнутых бабочек, приоткрывая пятнышки зелени на карих радужках, а губы испуганно приоткрываются, хотя он не слышит ее вдоха. Рей больше не спит, но и не начинает жалобно кричать или звать на помощь, или пытаться сбежать из-под него. И это дает надежду, что зарождается внутри обжигающей, пусть и крошечной искрой, опьяняя. Что все, что произойдет совсем скоро, что уже началось — правильно. Она здесь, и это правильно. Он укусит ее — и это тоже уже предначертано. Рен наклоняет голову, зарываясь лицом в ее волосы, шумно вдыхая, и пустынная духота оседает в горле удушливой пеленой. Он ластится, тыкаясь кончиком носа в ее висок, на котором оглушительно пульсирует жилка. Ей страшно? Нет, запах другой. В нем нет того страха, что вызывает презрение хищника, кислого, дряного. В нем другое — кончиком языка Рен смакует его, лизнув ее скулу, двигает ртом, перекатывая и распробывая, и надежда растет, надуваясь внутри словно воздушный шар. На вкус она вся — ожидание и волнение, томительный коктейль из чувств, которых он не находил больше ни в ком до этого момента. Его тело тут же откликается на этот зов, словно они снова у костра, окруженные непроглядным лесом, и древний, свободный мир принадлежит только им двоим. вдоль позвонков прокатывается волна жара, и моментально напрягшийся член тычется в ее бедро, обтянутое тонкой тканью леггинсов, и слюна заполняет рот. Сейчас, он должен сделать это прямо сейчас, иначе... Рей успевает повернуть голову, пряча шею под рассыпавшимися прядями, и теперь смотрит прямо на Кайло. В ее глазах нет даже намека на страх или жалость, или другую унизительную эмоцию, к которым он привык, но ее губы двигаются, складываясь в одно короткое «нет». Это неправильно, не так, как должно быть — в ее голосе нет мольбы, что заводит, это не часть брачной игры, и он вскидывает голову, угрожающе скаля зубы. Рыча, потому что она не понимает, что говорит, и ему придется заставить ее покориться. — Пожалуйста... — ее голос такой слабый, что его почти не слышно. — Подожди. Подожди, я... — Рей шевелится под ним, заставляя его рычать сильнее, потому что он скорее ненароком убьет ее, чем даст ей сбежать, и неловко вытягивает руки, что были прижаты к бокам. Ее локти задевают его обнаженную грудь, хотя она будто и не замечает это, запуская пальцы в его спутанные волосы и пытаясь подтянуться, отчего скальп прошивает острая боль. Она держится за него даже сильнее, чем он за нее — осознание этого гасит вспыхнувшее недовольство, и Рен затыкается и просто ждет. Потому что она хочет что-то сказать. — Я... — Рей совсем не такая, какой он ее видел на пробежках, задорную и смеющуюся над шутками друзей, она не иллюзия, созданная кончиками пальцев, пробегающим по цилиндру, оснащенному сотней кнопок и рычажков, не видение, что манило его свободолюбием и порочностью во снах. Она новая. Слабая, как ее охрипший и тихий голос, сильная, как пальцы, что намертво стиснули вихры на затылке. Беззащитно-растерянная. — Я хочу понимать, что это я сама... можно? — Что? — он точно так же непонимающе морщится. Это первое, что она слышит от него сейчас, идиотское беспомощное «что», хотя он Альфа. И ему уже давно полагалось подмять ее под себя, заполнить ее худенькое золотистое тело собой, членом, узлом, пальцами во рту. Но... — Ты можешь заставить меня хотеть тебя... взглядом, и... — она снова растерянно вздыхает. — Я согласна, но сначала хочу сама. Хочу знать, что это мое желание. Мое, — ее голос крепнет на последнем слове, это будто точка. Или удар камнем по затылку, заставляющий Кайло понять, что она сказала. — Пожалуйста. Здесь нет костра, и вместо деревьев лишь стены, оклеенные обоями, а вместо земли под ногами пружинящий матрас, но все же Кайло подается назад, отталкиваясь ладонями и чувствуя, как ее пальцы шевелятся, одаривая его напоследок лаской. Он отползает, отступает, выпрямляясь над постелью — тело бьет крупная дрожь, и это не только из-за слабости в мышцах. Но он стоит неподвижно, глядя, как Рей садится на постели, растрепанная, взлохмаченная, и робко улыбается ему. Она берется за края своей майки, стягивает ее через голову, сперва пытаясь прикрыть тканью свою грудь, но затем набирается смелости, приоткрывая все больше кожи, золотистой от загара, усыпанной пятнышками веснушек. Ее грудь, небольшая по сравнению с его ладонями, с бледно-розовыми ореолами сосков кажется Кайло совершенной. Точно такая же, что была у иллюзии, и это почти забавно — ей не хотелось быть другой с ним. Почему-то это важно, хотя подумать об этом толком он не успевает. Она привстает на коленях, подползая к краю постели, и глядит снизу-вверх ему в глаза, не отрывая взгляда, хотя для любого человека это смертельно-опасно. А вот Рей не боится. — Пожалуйста, — просит она, решившись. — Повяжи меня... Альфа. Его не нужно просить дважды — кровать жалобно скрипит, проезжая по полу на добрые полметра и угрожая развалиться от следующей такой встряски, но он уже держит Рей в руках, осторожно и все же так сильно, как только может себе позволить, надеясь, что она не настолько хрупкая, какой кажется. И гладит по плечам, груди, проходясь по напрягшимся соскам, по талии, такой узкой, что ее можно обхватить двумя его ладонями, прихватывает ягодицы, вжимая всю в себя и наслаждаясь тем,что она наконец его, все это его. Ладони заходятся огнем от прикосновений, и запах пустынной бури, жарой, колючей, могущественной, становится гуще с каждой секундой. Словно над ними и взаправду сейчас разразится гроза. Но Рей не боится, с охотой подставляя под его губы шею, словно знает, что он не укусит, не сейчас, захлебывается стонами, сама приподнимаясь и кое-как выпутываясь из леггинсов, стягивая их вместе с бельем. А затем откидывается на спину, прикусывая ладонь, и раздвигает ноги, умоляюще глядя. — Пожалуйста... прошу... Она влажная, узкая и такая жаркая внутри — по-настоящему это ощущается совсем не так, как если трахать иллюзию, а в десятки, может, в сотни раз сильнее — и зверь наконец берет вверх, толкаясь рвано и беспорядочно, захлебываясь торжественным рыком. И стены размываются, очертания всего, что осталось за пределами их крошечного мирка, состоящего из постели, вытягиваются, превращаясь в лес. Нужно укусить ее... Пока она слабая, словно податливая глина в его ладонях, и Кайло подхватывает Рей под лопатки, заставляя приблизить вожделенное горло, смуглое, все в испарине, где истошно бьется жилка, и оскаливает зубы. — Нет... Нет... — до нее доходит, и Рей вздрагивает, трепыхается, распятая на его члене, но всех ее сил не хватит, чтобы сбежать от него сейчас. — Еще... рано, пожалуйста, я хочу... Но она просто не понимает — это ничего не изменит. Она захотела его, монстра, по своей воле, а теперь он просто даст ей себя. В ответ на предложенный дар. На вкус она соль и сахар, вода и песок, кровь... Кровь, которую он высасывает из крошечных ранок, зализывая метку языком, его метку. Она его. Только его — и огонь, что растекается по венам, общий, желание теперь одно на двоих, усиленное, помноженное во множество раз. Это будто та самая буря, подхватившая их и унесшая прочь. Он стонет, содрогаясь, вбивается в последний раз, когда узел раздувается, намертво замыкая их вместе. Рей кончает следом с рваным стоном, в котором смешались остатки отчаяния и блаженство, и стенки ее влагалища сокращаются, будто выдаивая его, снова и снова. А все, что он может, это просто дышать, захлебываясь воздухом, прижавшись подбородком к ее влажному от пота виску. Рей вздрагивает под ним, но не от тяжести его тела, она всхлипывает: — Я просто хотела... я хотела... — Тш-ш-ш-ш, — ей нельзя волноваться сейчас, ей нужно лежать смирно, пока их тела все еще соединены узлом, иначе будет больно. А он представить себе не может, что причинит ей хоть каплю боли, даже ненамеренно. Потому что она теперь его. Часть его. — Я хотела, чтобы хотели... меня... настоящую меня... — она шмыгает носом и замолкает. — Такую, какая я на самом... — Тш-ш-ш, — он наклоняет голову, чтобы поцеловать ее в висок. И в зажмуренный глаз. И в другой, а затем в переносицу. — Так ведь и вышло, Рей. Я хотел тебя с самого начала. И получил. Лес никуда не девается, когда он будит ее, успокоившуюся, задремавшую у него на груди, чтобы снова заняться сексом. Узел только сдулся, но Кайло мало. Времени, что у них осталось до утра, которое наступит совсем скоро, и этого не избежать, мало. Рей вздрагивает, когда он обхватывает ее за бедро, закидывая его себе на талию, и пристраивается, начиная толкаться в нее, мягко, аккуратно, и сонно моргает, но не протестует. Пятно на шее с отметинами от зубов багровеет на золотой коже, с каждой минутой еще больше темнея, но Кайло больше заботит другое. Он обхватывает Рей за подбородок, наклоняя так, чтобы видеть ее глаза. Тонкие золотые полоски, окружившие расширенные зрачки, они сияют словно расплавленное золото, заставляя его завороженно любоваться ею. Парой. Лес все еще тут, длинные стволы, уходящие вверх, пробившие потолок, обступили со всех сторон. Лес будет и снаружи, лес будет везде. Теперь это его мир — Сноук был прав, нужно просто пойти и взять то, что по праву твое. Рей его, то, как она сладко стонет под его поцелуями, как сжимается на члене, как запрокидывает отмеченное укусом горло, важнее всего на свете, но они не могут быть изгоями. Он не должен носить ошейник, что все еще стягивает его горло, она не должна страдать из-за того, что теперь не такая, как остальные люди. — Рей, — зовет он ее, и ее затуманенный удовольствием взгляд становится чуточку более осмысленным. — Нам придется расстаться ненадолго. Расстаться? Она хмурится, и ее ногти впиваются в спину с такой силой, которую не станешь ожидать от обычного человека. — Я не отдам тебя никому и не брошу, но так надо, — теперь ему не нужен приказ, чтобы она слушалась, и ошейник на горле не раздавит горло. — Я вернусь, обещаю, — и, пока она снова не расстроилась, Рен перекатывается на лопатки, сам оказываясь снизу, и ведет ладонями от талии к бедрам, обхватывает за ягодицы, заставляя ускорить темп. — И не один. Мы сделаем этот мир правильным. Все будет так, как и должно быть. Он превратит города в лес. Все ради нее.

***

Она выскальзывает через окно на первом этаже, поверх своей легкой одежды закутанная в его куртку и шарф — и Кайло приходится вцепиться в подоконник, практически проламывая пластик пальцами, чтобы только не попытаться остановить ее. Или последовать за Рей. Это самое хреновое решение на свете, так она ускользнет от их глаз, никто и не узнает, что он отметил ее, если ее спрячет Сноук. Но если он хотя бы на десять секунд высунет чертову шею вместе с ошейником за пределы дома, им обоим придется несладко, а мать уж точно позаботится, чтобы ее сын больше никогда не увидел бедняжечку, которую чуть не загрыз до смерти. — Постой... — Рей внезапно подступает к нему, даже не замечая, что топчет подошвой цветок на клумбе, — я не... Кайло знает, что она хочет сказать. Что не хочет уходить, что останется с ним сейчас, когда дом снова наводнят санитары, вооруженные настоящим оружием, и поведут его прочь, словно зверя, на цепи. — Я никогда не считала тебя монстром, — внезапно выпаливает она, вздергивая подбородком, словно гордится этими словами, хотя так оно и есть, ей следует гордиться этим. — Когда увидела тебя тогда на пробежке, когда ты... упал, я хотела, хотела вернуться. Но не могла. Ноги сами несли меня, хотя я пыталась остановить их, понимаешь? Я хотела извиниться. За всех. А потом все думала о том, что ты где-то... где-то рядом. Я хотела, чтобы на месте того Альфы был ты, поэтому я оставила себя. Поэтому я... — Рей вздыхает, растерянно закусывая губу, и пожимает плечами, ее глаза словно два солнца, разгораются огнями, и это точно будет нелегко спрятать. Ей пора уходить и быстрее. Так надо. — Рей... — Пообещай, что ты вернешься. Пообещай, иначе я... я не смогу. Он вернется, и ему легко сказать это. А потом он просто смотрит, как она уходит, все время пытаясь оглянуться назад, словно ее тоже поймало на крючок и тянет, тянет обратно. Ее образ, застывший на сетчатке в самом центре темного пятна солнца — единственное, что он увезет с собой на остров. Все остальное отберут, клочок ткани, пропитавшийся ее запахом, или прядь волос, любую безделушку. Но этого ему больше и не надо — Рей уже часть его. Он чувствует ее, стоит закрыть глаза и сосредоточиться, будто каким-то образом очутился в ее голове. Она перешла на бег трусцой, словно на дорожке в парке, и движется будто песчаный ветер, легко и быстро, разогревая ноющие мышцы. Ее разум спокоен, лишен печали, потому что Рей знает, в новом мире у нее будет свое место.