250 shades of black and white

Что-то не так. Что-то... не... Она даже не сразу соображает это, потому что все еще спит. Сон для вампира — вечность, длящаяся секунду, не больше, густая и обволакивающая темнота, заглушающая голод, вот почему из нее так сложно вырваться... днем. Сейчас день — жалюзи словно трещины, сквозь которые внутрь сочится слепящее золото. В нем даже капли багрянца или хотя бы рыжины нет. Сейчас день — и Рей должна спать, но почему-то этого не происходит. Беги! Что-то шуршит, скребет по ушам. Будто чьи-то когти, впивающиеся в виски все с большей силой. Бегибегибегибеги... шепот переходит в вой, раздирающий голову. Беги! Это не какая-то удача, не случайность — а она сама. Рей слышала про такие истории от Платта — тварь внутри не такое уж и зло, каким кажется. Да, она хочет крови, каждую ночь она поет будто сирена, соблазняя попробовать вон того, затем того, а закончить этим красавчиком. Шепчет, не умолкая, потому что голод сводит ее с ума, голод пребудет с Рей всегда вместе с этой тварью, и от этого никуда не деться. Но чтобы тварь будила днем? Наверняка, пришлось отдать почти всю кровь в венах ради этого. Хорошо, хоть солнце не доберется до нее, потому что — и это еще один сюрприз, сводящий с ума, — каким-то образом Рей в постели Рена, а не на полу, на своей лежанке. И он даже уложил под покрывала, словно не монстр, не зверушка, а... человек. А еще на шее нет цепи. Кое-как она поворачивает голову — без ошейника, впивающегося в горло, слишком непривычно — и тело сейчас почти не слушается, все еще сморенное сном. А вялые, будто не ее собственные пальцы даже ухватиться ни за что не могут. Ну и куда она побежит? Как? Дверь... Тварь в голове снова заходится жалобным шепотом. Беги! Дверь? Она снова приподнимает голову, наконец начиная замечать что-то еще, кроме золотистых полос на полу. На рабочем столе Рена, обычно пустом, голопады, какие-то бумаги, а еще хлыст — обездвиженная, лишенная смертоносности змея. И дверь наружу действительно приоткрыта — тонкая полоска темноты, манящая свободой. Самого хозяина тут нет, но, напрягшись, Рей слышит шум льющейся воды. Он несется из ванной комнаты вместе с тихим гудением, будто Рен... мурлыкает себе что-то под нос, и это настолько странно, что она замирает, просто вслушиваясь. Он действительно поет, как может петь самый обычный довольный своей жизнью человек, а не убийца вампиров и любитель поиздеваться над ними. Нет! Нет, ей нельзя медлить, да, он поет даже красиво, пусть и немного фальшивя, но какая нахрен разница! Особенно, когда представляется такой шанс сбежать. Она должна подняться — заставить свое тело двигаться любой ценой и взять с собой этот хлыст, хотя возможно это будет последним ее и самым тупым решением на свете, но оставить его Рену тоже не вариант. И бежать. Она сражается с покрывалами, что сейчас будто высечены из камня, выпутывая палец за пальцем из тяжеленных складок, сгребая в кулак и понемногу стаскивая с себя. Почему она вообще тут, зачем он уложил ее в свою постель?! И как... Шум воды затихает, и на его место приходят глухие шлепки босых ног по полу, раздраженно-сильные и быстрые. Она не успеет, точно не успеет даже сползти с этой гребаной кровати и спрятаться под нею, не то что добежать до хлыста или до двери. Дерьмо, дерьмовое дерьмо, у нее есть всего каких-то две-три секунды, чтобы... Рей замирает, откинувшись назад, затылком в такие мягкие, до одурения подушки, закрывая глаза и притворяясь спящей. Или мертвой — это больше похоже. Единственная проблема остается открытой в буквальном смысле — натянуть покрывало обратно на обнаженную грудь она не успела, так что... если Рен заметит, то план, пусть и отсроченный на неопределенное время, провалился, и она обречена. Черт! — Нет, я не собираюсь отдавать ее Хаксу, — от вывалившегося из ванной комнаты Рена буквально несет яростью. Невидимой сейчас, но слышной в его голосе. — Она моя! Я не делюсь своими вещами, и мне насрать, где он найдет новый образец. Пусть отловит себе свою тварь, а затем кромсает, сколько влезет. Нет! — он рычит, добираясь до стола за каких-то пару секунд и принимаясь искать там что-то. — Верховный Лидер, смею напомнить, что содержание тварей и их непосредственное уничтожение находятся в моей компетенции, так что не ему, как и никому другому указывать мне, когда избавляться от них! И если этот кусок дерьма хотя бы пальцем коснется МОЕЙ твари, я на него всю свору спущу. Всех Ренов, это ясно?! Он сейчас о ней. Надо же, Рен злится, что кто-то хочет ее себе? Ну до чего же смешно, что, не нравится, когда кто-то другой хочет прикончить ее? Он выдыхает с присвистом, сквозь зубы, будто пытаясь успокоиться, и на секунду Рей слышит только рычание, горловое, озлобленное, не человека, а зверя. Монстра пострашнее ее самой. И оглушительную тишину. А затем — с трудом она удерживается от того, чтобы открыть глаза, потому что вероятнее всего именно сейчас Рен нацеливает пушку ей прямо в лоб, собираясь прикончить самому — с жалобным треском что-то влетает в стену, рассыпаясь на осколки. Шелестит бумага, разлетаясь в воздухе, следом короткие хлопки чего-то поменьше — наверняка голопады, и наконец раздается скрежет чего-то массивного, прокатывающегося по полу, а затем переворачивающегося — и в ушах звенит от оглушительного грохота. Это что, стол? Твою мать, но он же неподъемный, как Рен его вообще ... В звенящей тишине хрустят осколки, словно по нему кто-то проходится со всей силы, а в воздухе зависает сладковатая пелена, от которой рот заполняется слюной, а горло сжимается, не в силах сглотнуть, потому что нечего. Кровь. Он поранился. Хуже того, он выругавшись сквозь зубы, он идет сюда, к кровати. Прихрамывая на одну ногу, раздраженно шипя от боли, и принося с с собой сладко-соленое, одурманивающее разум безумие. Убей, сожри, выпей все до капли — та самая тварь, что требовала бежать, не в силах ему сопротивляться. Слишком много крови. Слишком много соблазна. И если она откроет глаза... Его здоровенное тело валится рядом с Рей, без всякой осторожности, локоть придавливает волосы, разметавшиеся по подушке, но она не может выдать себя, хотя ей сейчас охренеть как больно. Даже скривиться не может. Грубым рывком Рен разбирается с покрывалом, накидывая поверх их тел, а затем прижимается к ней — кожа к коже, горячий, влажный после душа — и его руки сжимаются кольцом вокруг ее талии. Стискивают до хруста ребер, и это еще больнее. — Ш-ш-ш-ш, — она не сразу понимает, что он гладит ее по лицу. Сперва так мягко, нежно, тыльной стороной ладони, а затем его здоровенная лапища сминает щеки. — Никто не отберет тебя, моя маленькая зверушка, — его лоб прислоняется к виску, и шею щекочет горячим, шумным дыханием, обжигает поцелуем. — Я не отдам! Не отдам, такую славную, такую... милую... такую дикую... Его пальцы, обхватившие ее челюсть словно тиски, разжимаются и нетерпеливо лезут в рот. Ощупывая длинные острые клыки, прижимаясь грубыми шероховатыми подушечками, пока не рвется кожа. Сладость и соль, теплая, божественная на вкус. Он не отнимает их, пока Рей изо всех сил пытается сдержаться и не напасть, хотя возможно именно это и стоит сделать, прямо сейчас, пока ее рот понемногу — капля за каплей — заполняется чужой кровью. Еще чуть-чуть, еще.... Еще... Нужно столько, чтобы сломать ему шею, застав врасплох. Несколько капелек, совсем немного... — Я сберегу тебя, — его слова продираются сквозь алую пелену сладостного безумия, пронизывающего до кончиков пальцев на ногах. — Позабочусь, Рей. Обещаю, что позабочусь о тебе. Они все рушат, и она — растерявшаяся, оглушенная — смыкает челюсти, впиваясь в ладонь. Намертво, словно пиявка, которую Рену придется оторвать вместе с клыками, а проще размозжить голову. Он соображает быстро, куда быстрее любого другого человека, молниеносным движением вскидываясь в постели и ухватывая ее за горло. Его пальцы сжимаются мертвой хваткой, не давая вздохнуть или сглотнуть, а тяжеленное тело наваливается сверху, вдавливая в постель. Рывок — и она лишается последнего козыря, а вместе со своими окровавленными пальцами он чуть не выдирает застрявшие в плоти клыки. — Ш-ш-ш, — снова шепчет Рен, пока она жалко трепыхается под ним словно выброшенная на песок рыбина, лишенная драгоценной воды, сбивая покрывало к ногам. Понимая, что только что запорола все, что могла, выдала себя. Но хуже всего, что даже его крови, свежей, солено-сладкой, не хватит, чтобы дать Рену отпор. — Ты проснулась... Свободной рукой он обхватывает ее вздрагивающее запястье, заводя назад, давит и давит, пока Рей не начинает выть от боли. — Хва-а-а-атит, пожалуйста... хватит, — она сипит, пытаясь повернуть голову, иначе не сможет дышать с лицом, вжатым в подушку. Та вся в крови, в свежих, сочащихся густым ароматом пятнах, но слизать не выйдет, уже впиталось. — Р-е-е-е-ен... — Рей всхлипывает и обмирает под его хваткой. Она больше не сопротивляется, не пытается вырваться — боли в теле предостаточно, чтобы осознать свое поражение — но хуже другая, та, что влезла в голову острыми когтями и раздирает изнутри. Что расправилась с голодной тварью и оставила лишь маленькую девочку, брошенную в очередной раз. Позаботиться, он обещал позаботиться о ней... а потом... он... Она плачет — сперва тихо хнычет, а затем заходится воем, жалобным, громким. Навзрыд, трясясь словно в припадке. И плевать, что он будет делать с нею теперь. Пусть убьет, сбросит на пол, оттащит к обломкам стола и найдет деревянный обломок поострее. Или просто оставит среди золотистых полос света. Пуля в сердце, сломанная шея — Рей устроит любой конец. Рен встряхивает ее, наверняка думая, что она прикидывается. Переворачивает, укладывая на спину, ладонью обхватывает подбородок, весь в его же крови, заставляя поднять лицо. И его лапища, уже замахнувшаяся для пощечины, вдруг принимается растирать ее щеки, грубо, остервенело, как будто задавшись вместе со слезами содрать кожу. — Хватит! Хватит... — он злится, трясет ее. Только это не помогает — наоборот. — Тише, Рей, — его окровавленная ладонь ложится на рот, затыкая. — Тихо, зверушка, ну ты чего? Рей смаргивает слезы, глядя на него — вот он, человек, с легкостью расправляющийся с каждым, кто встанет у него на пути, вот он, живой, с теплой кожей, с кровью, что несется по его венам, с жаждой существовать до последней секунды, что будет отмерено. Чем она хуже? — Я... — голос глушат пальцы, но это и не для него. Потому что Рен, наверное, так и не поймет, никогда. До него невозможно достучаться. Это для себя. — Я не тварь. Он злится, отнимая ладонь, и его лицо кривится, идет судорогой, а зубы терзают губу. — Тварь, Рей. — Н-н-нет, — она шмыгает носом и сглатывает остатки его крови. Они жгут горло, будто яд, и хочется — впервые за все время — выблевать ее наружу. А потом сдохнуть. — Я не такая. Не такая, я... Ну да, уже и самой неясно, какая она. Монстр, пиявка? Дикая зверушка на цепи, оставленная ради забавы и острых ощущений? Сейчас нет. Из-под его здоровенной туши, все еще прижимающей к постели, даже пальца не вытащить. И не надо. Рей просто кое-как тянется к нему, выгибаясь так, что лопатки болью сводит, и прижимается лбом к его подбородку. Ластится, трется щекой о его челюсть, а потом целует — один крошечный поцелуй за другим, ей не жалко, и губы щиплет от сладкой соли. — Ты... — осекается Рен, захлебываясь собственным удивлением. Она стискивает зубы, давя привычное желание облизнуться, и продолжает целовать, пока не чувствует, как бешено бьется под ее плотно сомкнутыми губами жилка на его горле. Как дрожат пальцы, зависшие над нею, чтобы сдавить, утихомирить зверя, которого нет. А потом силы заканчиваются — удивительно, что она вообще продержалась ТАК долго — и Рей хочется просто откинуться назад и закрыть слезящиеся глаза. На сегодня с нее хватит.

***

Благословенная темнота обволакивает ее будто вторая кожа, прохладная и нежная. Проходится ласково по плечам, по груди, бедрам. — Ты израсходовала почти все, что было, чтобы очнуться? — Рен рядом, в темноте, и нужно повернуть невероятно тяжелую голову, чтобы наткнуться на его фигуру, улегшуюся сбоку на подушке, белое пятно, понемногу обретающее ясность черт. — Хотела сбежать? Рей кивает, потому что не уверена, что вообще сможет говорить — голосовые связки попросту высохли. — Тебе от меня не убежать. Лучше выбрось эту идею из головы, иначе еще умрешь ненароком, — он снова злится, кривится, и в голосе его это тоже есть. Живая, болезненная нотка. Слишком живая — Рену везет, что его больше никто не услышит. — И больше не рыдай, я терпеть не могу твоих рыданий. На это Рей кивать не станет. Терпеть не может? Ей тоже много что не нравится. Ошейник, что все еще висит у изголовья, ожидая подходящего момента. То, что ее зовут зверушкой. Или обещание, повисшее в пустоте, бессмысленное, потому что забота это... — Тебе нужно пить, Рей, — кажется, он морщит нос. Или просто строит из себя всего такого недовольного. Но прикладывает свое запястье к ее рту даже слишком быстро. Чем это взаправду необходимо. — Пей. Пей давай. Нет. Тьма убаюкивает, глушит голодную тварь, запрятанную так глубоко, что ее почти не слышно. Только слабый жалобный плач потерявшегося ребенка. — Кому говорю... — он не понимает, да? До Рена никогда не дойдет — они оба монстры. Только разнесенные на разные полюса. И люди в то же самое время. Хотя в этом она, наверное, даже даст ему фору. — Рей! Твою мать, я тебя сейчас просто... — его тело, обнаженное, белое, прижимается сверху, а запястье сменяет горло, и его волосы, пахнущие апельсинами после душа, щекочут кожу. — Пожалуйста... — в его голосе появляется крошечная трещинка, заполненная чем-то другим, чем-то правильным, чем-то очень... — Пожалуйста, зверушка, — и тут же пропадает. — Не хочу.