Неполноценный

Тони Старк не может видеть. У него врождённая слепота, и он никогда не видел солнца, неба и зелёной травы под ногами. Он всю свою жизнь был слепым и никому не нужным ребёнком, и, знаете, это уже не причиняет ему боли. Уже не больно, когда тебя обзывают слепым куском дерьма, неспособным зашнуровать шнурки самостоятельно, или говорят, что ты обуза, доставляешь только неудобства и позоришь великую фамилию. Уже не больно из-за того, что ты не можешь сходить на парад по поводу дня независимости или на показ нового фильма Спилберга, который сейчас идёт в прокате. Уже не больно из-за того, что ты не можешь прочитать одну из книг, хранящихся у отца в библиотеке. Уже не больно из-за того, что тебя запирают в школьном туалете и обчищают карманы на предмет обеденных денег, а также плюют в спину, когда ты идёшь по школьному коридору, зная, что ты не сможешь ответить тем же. Уже не больно из-за того, что ты ходишь в класс для таких же, как ты, неполноценных, а тебя всё равно задирают, хоть ты ниже травы, тише воды, и даже если пытаешься драться, защищать своё достоинство, тебя всё равно забивают, потому что ты никчёмный инвалид. Уже не больно из-за того, что ты пытаешься визуализировать учителя, который ведёт у тебя уроки по всем предметам, или учеников, которые хотят поддерживать контакт. Ты больше не чувствуешь боли, когда запираешься на чердаке, изучая учебники, написанные по Брайлю, потому что ты можешь только осязать. Не больно, когда тёплый ветер касается влажных щёк. Не больно. Совсем не больно. Но больно, когда, ложась спать, ты понимаешь, что вся твоя жизнь пройдёт вот так. Каждую ночь хочется вспороть себе горло или вскрыть вены, найти мыло с удавкой и повеситься, но ты не можешь, и не потому, что страшно, а потому, что где-то в глубине души веришь, что всё ещё может измениться. Мир станет добрее, мир станет терпимее, мир станет благороднее и чище. И ты станешь другим. Может быть, всё ещё будешь незрячим, будешь читать книги по Брайлю, но ты изменишься вместе с миром и найдёшь своё место. Тони был озлоблен. Он был дик. Он ненавидел всё, что крутилось вокруг него. Он отлично слышал перешёптывания, отлично понимал, почему их, неполноценных, обижают, и теперь это доставляло лишь дискомфорт, но уже не боль. Стремясь выбраться из пучины безысходности, Тони старался мастерить разнообразные приборы. Он любил физику, инженерию и технику, и даже если он не может видеть свои творения, он может их чувствовать, и учительская похвала помогает ему бороться со своими демонами. Ради этого можно было хоть два раза в неделю забывать, что ты не такой, как все, и что нормальный, зрячий человек никогда не обратит на тебя внимания, потому что ты жалок. В один из особенно пасмурных дней Тони сидел на лавочке в парке, находящемся недалеко от реки Ист-Ривер. Его глаза были закрыты тёмными очками, а волосы растрепались под порывами ветра. Он читал Повелителя мух, изредка улыбаясь и всхлипывая на особенно чутких и трогательных моментах. Эту книгу ему подарила Пеппер, наверное, единственный друг и человек, понимающий и принимающий то, что по воле Бога случилось с ним. Тони ласкал пальцами рельефно-точечный шрифт, находя себя заинтересованным в жизни Джека, Ральфа и Хрюши, а ещё многих других, потому что оказаться на острове в военное время было чем-то невероятным. Голдинг умело обращался с английским, и Тони чувствовал, что история ещё удивит его. Откуда-то издалека раздался тихий шелест колёсиков по асфальту. Тони не мог знать и не мог видеть, кто приближается к нему и почему его преследует этот шум, и поэтому он сразу же напрягся, захлопывая книжку на самом интересном месте. Чем ближе приближался человек, тем сильнее был слышен звук тихого хрипловатого дыхания и шум колёсиков, сбивающихся на мелких камушках и сколах. Когда воцарилась тишина, Тони приподнял голову и посмотрел туда, где, по его мнению, остановился человек. — Кто здесь? — спросил он, внутренне напрягаясь, мысленно боясь новых ударов и одновременно желая узнать, что издавало этот шум. — Привет, прости… — голос был мягким, слегка испуганным, впрочем, как и у самого Тони. — Я не хотел тебя напугать, это… Стив. Стив Роджерс, может быть, ты слышал… обо мне. Дыхание парня было прерывистым, но тихим и хриплым. Тони попытался вспомнить о Стиве, и в голове всплыли обрывки фраз «он постоянно таскает за собой баллоны с воздухом», «у него в носу эти ужасные трубки» и ещё «он будто в восемнадцать искурил свои лёгкие, дышит, как загнанная лошадь». — Я… слышал, — ответил Тони, неловко и неуклюже подвигаясь по лавочке чуть в сторону, освобождая место. — Я Тони, — представился он нехотя. — Приятно познакомиться. Я… тоже слышал о тебе, — пробормотал Стив, и вновь раздался шум колёсиков, когда он подошёл поближе, таща за собой тележку с баллонами. — Что читаешь? Тони хотел было сказать, что не намерен вести задушевные разговоры с ещё одним инвалидом, у которого, судя по всему, была болезнь лёгких, кажется, её называли ХОБЛ, а может, и нет. Он поморщился и крепче вцепился пальцами в книгу, привычка обороняться и сторониться зрячих была заложена в нём ещё с малого возраста, а всё из-за отца, безумного и чересчур энергичного изобретателя, постоянно орущего и шпыняющего своего сына. Подумав немного, Тони вздохнул и повернулся на звук голоса. — Это Уильям. Уильям Голдинг, книжка называется «Повелитель мух», — наконец, поделился он, показывая своему собеседнику обложку. Пеппер говорила, что на ней изображён заросший зелёной листвой остров, палящее солнце и голубая яркая вода. Стив тихонько выдохнул. Тони отчётливо слышал этот вздох, и ему вдруг стало стыдно за самого себя и за то, что он мог бы поступить со Стивом так же, как поступали с ним, Тони, другие. — Я не читал, она хорошая? — прервал его размышления Стив. — Думаю, да, если ты захочешь… мы могли бы прогуляться до библиотеки. Завтра, возможно? — спросил Тони, совершенно не понимая, что на него нашло. Он чувствовал аромат яблок, запах таблеток и сладкой грушевой газировки от Стива, но и не представлял, что от человека может пахнуть вот так, всяким разным одновременно. — Если… если ты не против, конечно, — отозвался Стив, и если бы Тони мог видеть, он бы увидел на его худом лице широкую улыбку.

***

Шло время. Стив и Тони нашли друг в друге утешение. Если это можно назвать именно так, потому что им обоим казалось, что они нашли друг в друге самих себя. Это было странно, необычно и совершенно точно незнакомо. Стив любил рассказывать Тони о том, что он видит, что чувствует и как он смотрит на мир, пытаясь продлить свои дни сжатым воздухом из баллонов. Стив делился с Тони своими переживаниями, мыслями о мире в целом, иногда он читал ему книги и зачитывал стихи, когда они лежали в тени большого зелёного дуба, стоящего на заднем дворе дома Стива. Порой Стив затихал, неловко и несмело касаясь раскрытых ладоней Тони. Мозолистых и сильных. Он водил пальцами по линиям, тихо выдыхая, и улыбался, зная, что Тони его не увидит. Тони отвечал ему взаимностью, позволяя изредка касаться себя, потому что эти прикосновения рождали под кожей целые вихри искорок. Ласковых, нежных и приятных. В такие моменты, как бы глупо это ни звучало, хотелось петь. Громко смеяться и говорить всем вокруг, что всё-таки что-то да изменилось. Теперь можно было ощутить себя нужным кому-то, и это делало их самими собой. Испуганными, больными, неспособными излечиться от своих недугов, но самими собой, смотрящими на мир кто большим сердцем, кто красивыми голубыми глазами. Сара, мама Стива, каждый раз, как Тони появлялся у них в гостях, выносила им на улицу прохладный лимонад в высоких стаканах и домашнее печенье с корицей, а они благодарили её и счастливо улыбались. Тони будто скинул с себя старую кожу — так ему было хорошо и тепло рядом со Стивом. Он перестал бояться задавать вопросы, любопытствовать на тему того, как всё вокруг него выглядит, и редко, очень редко касался шелковистых светлых волос на макушке Стива. Между ними будто возникла связь. Они устали мечтать и обнаружили, что мечтать больше не нужно, потому что нашли понимание. Можно было бояться, что всё хорошее кончается, ведь Тони знал, что люди никогда не остаются надолго, но ни ему, ни Стиву не хотелось бояться, пока они были друг с другом. Иногда к ним присоединялась Пеппер или друг Стива, темнокожий мальчишка на год младше, Сэм Уилсон. Пеппер чаще всего смеялась с добродушных шуток Тони, заставляла Стива и Сэма не мухлевать, когда они играли в карты, и почти неслышно шептала на ухо Стиву о том, что он достал из Тони всё самое светлое, бережно хранимое внутри него, ждущее своего часа. Шло время.

***

Как оказалось, у Стива действительно хроническая обструктивная болезнь лёгких, и самостоятельно дышать ему очень и очень трудно, поэтому парню приходилось таскать баллоны то в рюкзаке, то возить их за собой на тележке. Когда Тони впервые поинтересовался насчёт его заболевания, он почувствовал, как Стив напрягается, но стоило только положить ладонь на его хрупкое плечо, как всё вновь вернулось к спокойствию. Стив часто говорил Тони, что он может умереть в любой из дней, пасмурных или солнечных, и больше они никогда не увидятся, а Тони лишь отмахивался, надеясь, что они никогда не расстанутся. И хоть верить в это было тяжело, он действительно верил, потому что сердце чаще всего начало замирать рядом с новоприобретённым другом. Сидя у Ист-Ривер, наслаждаясь запахом воды и рассказывая Тони одну из своих детских историй, Стив любовался не только водой, но и соседом. Они сидели близко друг к другу, касаясь плечами и бёдрами, и это было необыкновенно хорошо, так хорошо, как ещё никогда не бывало. — Как думаешь, мы могли бы завтра сходить к маме на работу и помочь ей с больными? — спросил Стив, когда они отсмеялись от рассказанной чуть ранее истории. — Я думаю, мы могли бы помочь ей, — вздохнул Тони, слепо находя его ладонь и беря её в свою. Он сплёл их пальцы вместе и позволил Стиву положить голову себе на плечо. — Мы могли бы помочь кому угодно, если ты этого хочешь. — Я бы хотел… помочь тебе, Тони, — честно сознался Стив, вдыхая аромат лосьона для бритья и блинчиков, которые они ели на завтрак. — Честно, если бы я мог… я бы очень и очень сильно этого хотел. Тони легонько вздрогнул, уткнувшись носом в светлую макушку Стива. Тот был хрупким, небольшого роста и узок в плечах, но внутри него билась такая силища, что он иногда даже завидовал этому. Сам же Тони часто был подвержен апатии, расстройствам и истерикам, а также раздражению и вспышкам агрессии. Но Стив, он был настолько чистым, настолько правильным и настолько душевным, что с трудом верилось, что когда-нибудь его может не стать. — Я знаю, ты бы обязательно помог, ты же без этого не можешь, — по-доброму усмехнулся Тони, крепче сжимая его ладонь в своей. — С тобой дышать легче, — признался Стив, прикрывая глаза. — А я с тобой вижу мир… твоими глазами, — прошептал Тони в ответ на признание.

***

— Стив? — Тони поднял руку и коснулся пальцами скулы Стива. Тот незамедлительно откликнулся на касание и потёрся щекой о тёплую ладонь. — Что, Тони? — спросил он. — Ты когда-нибудь… целовался? — Я? Н-нет, никогда, а ты? Тони облизал пересохшие губы и, придвинувшись поближе, помотал головой, давая отрицательный ответ. Он бы в этот момент очень хотел увидеть лицо Стива. Очень хотел бы приметить румянец на его щеках, едва заметную улыбку на пухлых губах. Прикоснуться взглядом к его горбинке носа и провести пальцами по губам, замечая, как подрагивают длинные ресницы. Он бы очень хотел, но не мог видеть, мог только осязать. Тони думал, что одиночество — его удел, что в сердце никогда не проникнет любовь. Но она пришла. Случайный взгляд ему подарив, и это так тошно и горько, что хочется взвыть. Но без любви ведь нельзя, и она нашла его, неполноценного, и прибрала к рукам. Как бы мир ни был жесток, и пусть у мира и других людей не было души, Тони научился. За этот короткий срок он проникся. Без любви в его собственной душе было больно, очень больно, как бы он ни врал самому себе. — Стив, а ты бы хотел… поцеловать меня? — спросил Тони и услышал, как Стив шумно втягивает воздух ртом. Повисла тишина, затем послышалось шуршание ткани, и Стив придвинулся ближе к Тони. — Тони… — всхлипнул Стив, понимая, что ему хочется, хочется настолько сильно, что он готов был спрыгнуть с крыши чердака, лишь бы показать, как хочется. — Ты бы хотел? Я ведь… сдвинутый, — прошептал Тони, зарываясь пальцами в его шелковистые волосы, пропуская прядки через пальцы, наслаждаясь близостью. — Хочу, очень, — выдохнул Стив, положив ладони Тони на плечи, неловко придвинулся и коснулся губами сухих, тёплых губ, даря целомудренный поцелуй. Биение их сердец сбилось с ритмов, и Тони ощутил себя самым полноценным. Потому что его маяк в ночи — это Стив. Его мягкие, податливые губы, запах яблок и свечение, которое он порой видел, будучи рядом с ним. Он никогда бы не признался ему в любви, но готов был признаться, что счастлив с ним и только с ним понял, как это замечательно — быть нужным.

***

Когда Тони узнал, что у Стива врождённый порок сердца, его собственное сердце сковал невообразимой силы страх. Когда Стив не появлялся на пороге его дома в течение четырёх дней, Тони не на шутку перепугался. Он не мог бежать, но вызвал такси, стащив у отца несколько смятых купюр из бумажника, и рванул в другой конец Бруклина, чтобы найти Сару. Когда Сара ответила ему, что Стив в больнице и, скорее всего, не вытянет, Тони почувствовал, как он слепнет. Не глазами, а сердцем. Его обуял невозможной силы ужас. Когда они добрались до больницы, на улице уже было темно. Их не хотели пропускать, но Сара сказала, что они семья, а семья должна быть вместе. Это семья, сказанное кем-то вслух, сделало Тони очень больно, так больно, что всё прошлое, показалось лишь блажью.

***

— Стив? — позвал Тони, зайдя в палату. Сара подвела его к кровати и оставила их одних, потому что она понимала: им это нужно. — Тони? — Стив приоткрыл покрасневшие глаза и приподнялся на локтях, забираясь по подушкам выше. — Тони… ты пришёл. — Разве… я мог иначе? — спросил Тони, подходя поближе и присаживаясь рядом с ним, беря его маленькие и хрупкие ладони в свои. — Нельзя иначе, ты понимаешь? Стив тяжело и хрипло закашлялся. Сердце Тони забилось чаще. Он был напуган, чувствовал себя уязвимым и, кажется, ощущал запах смерти. — Да… я понимаю, — просипел Стив, когда сумел откашляться и сплюнуть. Он посмотрел на Тони и тихо вздохнул. Вытянув свои ладони из его, Стив приобнял Тони за плечи и притянул к себе, крепко обнимая. — Всё хорошо, Тони. Всё лучше, чем могло бы быть. — Стив… — Тони ощутил, как по щекам бегут горячие солёные слёзы. Его горло сковывали крики, руки тряслись, пока он ласково и нежно оглаживал острые грани лопаток и узкую талию. — Стив… — Всё хорошо, Тони, — прошептал Стив, уткнувшись носом ему в шею.

***

Через три месяца Тони открыл глаза, и первым, что он увидел, был больничный потолок жёлтого цвета. Медсестра бросила повязку в мусорное ведро и, сделав необходимые процедуры, оставила его в одиночестве. Тони на негнущихся ногах сполз с кровати и, добравшись до ванной комнаты, чувствуя, как шок заполняет каждую клеточку тела из-за того, что он теперь видит, посмотрел на себя в зеркало. Он не глядел на щетинистый подбородок, не видел своих тонких губ, цвета кожи, ресниц и бровей, он видел только голубые глаза. Красивые, большие, голубые глаза. Сердце натужно заскрипело, а слёзы крупными и горячими каплями потекли по щекам.