Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Если бы меня спросили, каково это: просыпаться каждый раз с мыслью о том, что живешь в Аду, я бы нахмурил брови и промолчал. Если бы меня спросили, каково это: быть убийцей, я бы назвал человека глупцом и потребовал замолчать. Забавно, что сейчас я задаю эти вопросы сам себе, и, наверное, сам себя должен был уже давно заставить заткнуться. Начищенные до блеска сапоги сверкнули на солнце. Я шел по коридору ровной уверенной походкой, высоко подняв голову, как это полагалось для немецкого офицера — горделиво. Меня сопровождали двое солдат. В этом не было никакой необходимости. Скорее, я был в компании этих молодых людей потому, что «так надо». Если честно, у меня не было желания выходить из комнаты вообще. Но обязанности заставляли раз за разом убирать мысли об отдыхе куда подальше. На смену им приходило чувство долга. Дверь заскрипела. Давно пора уже смазать… Я вошел в небольшое бетонное помещение. Свет из коридора озарил темную комнату. Я наморщил лоб и сдвинул брови, шумно сглотнул слюну.

Юлий Онешко:

В комнату вошли, я напрягся. Скрученные сзади руки больно ныли, когда я ежился на стуле. Заломленные за спину, они не давали забывать о том, что много движений не нужно: раны, уже заживающие, в любой момент вновь могли начать кровоточить. Опустил голову, боясь смотреть вперед. И не мог поверить, что пригласили самого офицера. Зачем? Сами не могут справиться? Или уже настолько озверели, что позвали посмотреть на то, как я мучаюсь? Забавы ради?! — Так это и есть тот самый пленник? — я не понял, что он сказал. — Так точно. — Он же еще совсем мальчишка, — презренно фыркнул мужчина, — неужели вы до сих не смогли его разговорить? Его картавость прослушивалась в речи, а еще большую остроту придавал тот факт, что говорил он на немецком. Это выглядело бы забавно, если бы не так страшно. — Никак нет. Черные сапоги блестели. Я смотрел сначала на них, а потом, как-то автоматически начинал поднимать глаза вверх. Осматривал внимательно строгий темно-зеленый мундир, на котором, как и на обуви, не было ни единой соринки, ни единой пылинки. Глаза остановились на большом вороте, а после резко вздернулись вверх. Я увидел лицо своего обидчика, но тут же отвел глаза в сторону. Тот приближался ко мне. — Что удалось узнать пока? — Имя, Фамилию, Отчество, дату рождения, возраст, национальность, где участвовал и где был пойман. — И где же? — Служил на советско-польской границе, там же и был схвачен вместе с отрядом разведки. Я мог поклясться, что расслышал «Польша». Ресницы вздрогнули, я услышал приближающиеся шаги. Офицер встал вплотную, и я занервничал. Сердце, и без того уставшее, забилось птицей в костной клетке. Я и сам сейчас был как птица. Кожаные перчатки быстро, но плавно прошлись по прядям. Потом схватили их, и, натянув вверх, заставили меня поднять голову. Я зашипел, затекшая шея болью отозвалась, меня чуть не схватила судорога. — Как зовут? — задал он. На секунду мне показалось, что он обратился ко мне. — Юлий Онешко, — тут же поспешил ответить тот, что вел допрос здесь целый день. Он запнулся, а после добавил: — отец Александр. Молчание повисло в воздухе. Меня, держа за волосы, вертели из стороны в сторону, рассматривая как неведомого зашуганного звереныша. Не знаю, что противнее: видеть, что с тобой обращаются, как с животным, или то, что со временем ты в него превращаешься. Во что-то отдаленно напоминающее человека: в запуганного, дерганного, всего костлявого и с большими пустыми глазницами. Я видел, что произошло с теми беднягами, которые приехали сюда в первый заезд (я попал на второй, с большей частью офицеров красной армии, и выжил совершенно случайным образом, в то время, как огромную часть сразу же куда-то отвели). Эти люди еле ход... Передвигаются. Ходьбой это было сложно назвать. Их острые длинные кости выпирали из-под легких рубах, в глазах было пусто: ни страха, ни надежды (хотя, какая тут надежда), ни даже отчаянья. В них не было ни-че-го. Я поступил сюда совершенно недавно, но уже тогда я понимал, что превращусь в то же, во что и они. Если вообще доживу до этого момента. Я усмехнулся собственным мыслям. Как я вообще могу рассчитывать на то, чтобы выжить тут? Как только эти гады получат от меня то, что им нужно, они тут же избавятся от меня. Почему на лице возникла усмешка? Все просто. Я уже не боялся. Я смирился со своей участью. Пожалуй, это было самое страшное — смирение. Когда надежды совсем не осталось, и на смену ей приходит оно. А ты впускаешь, потому что не можешь себя уже ею питать. Сыт по горло теми иллюзиями, которые я сам себе построил. Меня потрепали за волосы и быстро отпустили, от чего голова резко нагнулась на бок. Будто сейчас переломится. Этот жест показался мне странным, но когда я увидел улыбку (мне было тяжело назвать это улыбкой, скорее оскалом) на лице офицера, то понял, что он попросту издевается надо мной. — Сволочь, — не выдержал я и процедил сквозь зубы, за что получил вполне ожидаемый удар. — Тебе не дозволено было раскрывать рот! Что ты себе позволяешь?! — закричал допрашивающий, резко встав на ноги и ударив кулаками по столу. Я не понял, что именно он сказал, но прекрасно догадывался, о чем речь. Хех, знали бы, что это еще и ругательство, били бы сильнее, и не раз. — Что он произнес? — …он оскорбил Вас русским ругательством, — пояснил единственный здесь, кто знает русский. Снова молчание. Немец медленно поворачивается ко мне, а я с замиранием сердца слежу за тем, как его лицо начинает выражать из себя… Шок. Ни злость, ни ярость, а шок. Конечно, кто еще бы осмелился ТАК нагрубить НЕМЕЦКОМУ ОФИЦЕРУ?! Мой поступок был верхом идиотизма, а я — Идиотом с большой буквы. Только сейчас до меня дошло, что в тот момент нужно было бы держать язык за зубами, если не хочу головы лишиться. А я не хочу. — Прошу, простите меня! — неожиданно для всех закричал я, ведь понимал, что за этим следует. — Я-я не хотел! Снова удар. На этот раз не один. Меня били дубинками по голове и шее, вынуждая закрыть рот. Закончилось все совсем скоро, а когда это произошло, я только жалостливо смотрел на мужчину. Будто немо просил его принять мои извинения.

Дмитрий Ларин:

Я смотрел на этого мальца и был искреннее удивлен его наглости. И не только. Я не мог назвать его смелым, понимая, что здравомыслящий человек (как бы смел тот ни был), никогда в жизни бы не произнес такое своему захватчику, прекрасно зная, какая сила у того в руках. Я скорее удивлялся необдуманности и глупости молодого человека. На лбу появились морщинки, и я скривился, глядя на него. Но на лице не было ни отвращения, ни злости, ни обиды. Скорее, задумчивость. Я понимал, что разумно было бы отдать приказ о его наказании, но язык не мог повернуться сказать это. То ли потому, что так хорошо на меня действовали его милые щенячьи глазки (привожу этот вариант даже в шутку, ни в коем случае не отношусь к нему серьезно), то ли потому, что во мне еще оставалась хоть капля человечности. Я не помнил, когда в последний раз предо мной извинялись, пусть и не для меня, а ради собственной выгоды. Обычно все заканчивалось сразу после первой же оплошности, и человека попросту убивали. Усыпляли, как ненужный скот. Он не успевал ничего сказать. Были, конечно, и те, кто выживал после подобного, и их было не мало. Но по сравнению с теми, кто погибал, все же — мизерное количество. Каким бы отвратительным человеком я не был, но такие порядки все равно не понимал и не признавал. Хотя приходилось подчиняться им. Как и сейчас. Я еще раз кинул взгляд на парня. Я мысленно, чисто из моральных принципов, извиняюсь перед Человеком и отдаю приказ, попутно выходя из комнаты: — Делайте то, что полагается. И за его оскорбление, и потому, в чем мы нуждаемся прежде всего. Выполняйте приказ. — Так точно! Я шел по коридору, и слышал шум за стеной. Шел, и думал: Наверное, в том, как назвал меня этот парень, есть огромная доля правды.