Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Время тянулось мучительно долго. Я сидел за столом и перебирал бумаги одного и того же вида. Приказы, приказы, приказы, и еще раз приказы. Да сколько же их?! Текст перед глазами уже плывет, и я решаю, что на сегодня достаточно. Поручу эту работу кому-то другому, там все равно не много осталось. Этому «кому-то другому» даже повезло, ведь я разгреб самый ужас этих документов. — Разрешите войти! — услышал я возле двери и поднял взгляд. Молодой солдат стоял смирно, смотря куда-то вперед, в стену. В чистом мундире он представлял собой идеал германского воина: строгий, серьезный, уверенный, молодой, и вдобавок еще далеко не урод. Именно таких вот парней воспитывали по-особенному, делали из них настоящий эталон. — Разрешаю войти, — я кивнул в знак согласия. — Мне велено сообщить Вам о событии, произошедшем в ангаре №7. Я удивленно изогнул бровь. — Что произошло? — Пленники подняли бунт и напали на охрану, после чего покинули положенное им место сегодняшним утром. Повстанцев удалось уничтожить без затруднений, а следы происшествия были немедленно ликвидированы. — О каких следах идет речь? — Все тела тут же были направлены в крематории, сэр, — пояснил мне солдат. Я неожиданно для себя вздрогнул. Отложив бумаги, полностью переключился на говорящего парня. — Сколько было тел? — 12. Хм, как мало. И чего это я волнуюсь? А главное, за что? Ничего не произошло, они в любом случае умерли бы, но уже более мучительно. Так только облегчили жизнь и себе, и нам, хе-хе. Я усмехнулся и отвел взгляд в сторону, понимая, что такие вот помехи в нашем механизме совсем не являются существенными, и мы так же легко, как и в этот раз, с ними справимся. Кстати, о пленниках. — Что там с тем пограничником? — Извините? — вежливо переспросил солдат, и видно, что напрягся. — Юлий Онешко, — я так и не понял, почему без труда запомнил его имя и фамилию. Наверное, просто легко откладывается в голове. Например, как мое. Дмитрий Ларин. Многие говорили, что имя запоминающееся, с первого раза не трудно было его вспомнить. Так же многие удивлялись тому, что Дмитрий — имя, больше присущее русским, нежели немцам. Не знал, что нашло на моих родителей в день моего рождения… Но этому я рад. Дмитрий, или не Дмитрий — плевать. Человека строит его личность, а не то, к какому имени и фамилии он относится. Ну, лично так считал я. — Поступил сюда три дня назад вместе с красноармейскими офицерами, схвачен на советско-польской границе. Русский. Что с ним? Удалось что-то выведать? — Прошу прощение, сэр, но я не знаю, что с ним. — Ничего. Иди, свободен. — Слушаюсь, сэр. Юноша покинул мой кабинет, а я остался один, уже полностью отвлекшийся от работы и давно плюнув на нее. Сначала новость о том, что некие устроили бунт, потом — вспомнился этот Юлий. Юлий… Имя красивое. Интересно, как бы звучал его немецкий аналог? Юлий… Юлис.. Юлиус. Да, Юлиус, именно. Звучало гордо, будто бы имя какого-то императора, или, по крайней мере, Человека уж точно с большой буквы. Но почему-то мне все равно больше нравился русский вариант. Я усмехнулся своим детским мыслям о том, как и какое имя звучит лучше (а ведь я действительно посчитал такие рассуждения детскими; тоже мне, додумался, «будто бы имя какого-то императора»). А ведь эти самые мысли заставили меня хоть на минуту передохнуть. Хех, наведаюсь я, пожалуй, вечером к этому «Юлиусу».

Юлий Онешко:

Я не помню, сколько раз меня били дубинкой. Не помню, когда все перешло за грань дозволенного. Насколько я понял, сначала меня наказывали за мой острый язык. Потом — с целью выведать нужную немцам информацию (должны были, по крайней мере). Но когда первое закончилось, второе даже не началось. Они били меня просто-так. Не потому, что нужно было, а потому, что хотели удовлетворить самих себя. И это еще не самое страшное, что произошло… Я давно заметил, как на меня странно пялился один из мужчин. Его крысиный прищур не давал мне покоя, и как только подвернулась возможность, он стал главным среди этих деспотов. Он первый предложил позабавиться не просто ударами дубинок, но и более изощрёнными способами… Не для кого не было секретом то, как любят развлекаться в подобных местах. Не было секретом и то, что к насилию относилось не только простое, «принятое», но и, не побоюсь этого слова, сексуальное. И как бы сильно не пытались с этим бороться, вопреки дисциплине и правилам находились те, которые все равно руководствовались своей похотью и желанием удовлетворить естественную нужду. Вчера их игрушкой оказался я. Это было отвратительно, мерзко, ужасно. У меня нет подходящих слов для того, чтобы выразить, что я чувствовал. Я понимал, что подчиняться не хочу, и потому больно закусил достоинство тому самому «крысу» (как я его называл из-за прищура), когда он в меня сунул. Тогда удар был уже не дубинкой, а ногами. Было больно. Я посмотрел вперед: никого не было. Сейчас я был один. Я чуть поежился на стуле и попытался принять более-менее удобное положение, но веревки, которые они завязали еще туже, чем прежде, не давали этого сделать. Ах, как же ныло затекшее тело. И далеко не только там, где меня скручивали веревки, тоже ныло... Как же низко я пал. Еще тогда, когда разревелся от осознания того, что со мной сделают. А сейчас что? Скорей бы сдохнуть уже… Я резко зажмурил и открыл глаза. Тут же изображение предо мной поплыло, черные пятна замигали в глазах. На миг я даже испугался. Недоедание сказывалось на работе организма, и мне казалось, что если я не потерял сознание вчера (что странно), то потеряю его сегодня точно. Стало не на шутку страшно. Если я позволю себе такую слабость, то тут же меня упекут в газовую камеру. А то и хуже, сразу же в крематорий… Дверь вдруг открылась с характерным скрипом. Неужели нельзя привести ее в порядок? Эта скрипящая железка действует на нервы не хуже, чем тот крыс. Хотя, нет, он, наверное, больше… В комнату вошли все те же люди. Странно, но и тот офицер явился тоже. На этот раз, правда, без сопровождающих его солдат. Людей было меньше: он, допрашивающий (он же переводил все на немецкий с русского, и наоборот) и двое молодых людей (охрана, как я понял). Моих вчерашних насильников я не видел. — Сэр, — мужчина обратился к офицеру испуганными глазами, — мы делаем все возможное для того, чтобы выведать у него хоть что-либо. Но он молчит как рыба! — Значит, плохо стараетесь, — снисходительно как-то ответил ему тот, — что вы еще узнали? — Ничего, сэр… — Ничего? Неужели наши люди настолько никчемны, что не могут узнать хоть малейшую каплю информации о новом наступлении на наши войска?! Я весь сжался, когда офицер кричал на своего человека. Он зол. И я даже подозреваю, почему. Наверняка (о да, я просто уверен в этом) он не знает о случившемся прошлым вечером. Значит, злится по очевидной причине: я все равно ничего не сказал. Эх, бедный офицер, знал бы, что его «верным благородным солдатам» было все равно на свои обязанности. Главное — меня отыметь, да? Интересно, а если бы он там присутствовал, тоже бы насиловал?.. — Дмитрий Ларин? Что? Простите, я не ослышался, или кто-то назвал русское имя? Но я Юлий, единственный русский здесь. — Да? — отозвался вдруг офицер, повернувшись к вошедшему нацисту. Так его Дмитрий зовут? Серьезно? Я не могу поверить в то, что я прав. Может, уже настолько мозги отбили, что слышится всякая неразбериха. Они о чем-то быстро переговорили, и после мужчина вернулся во вселенную этой комнатки. Такую крохотную вселенную, из которой мне хотелось выбраться как сардине из банки. Только вот других «сардин» здесь не было. Он начал подходить ко мне, и я невольно вздрогнул. Тут же мужчина на миг остановился, будто опасаясь моей реакции, и я еще больше напрягся, как пойманный зверек. Чего это я? А в принципе, ответ был очевиден: после вчерашнего я все еще не до конца пришел в себя. — Боишься? — усмехнулся он, но я не понял, что сказал. Голова была опущена вниз, губы сжаты в тонкую полоску. В какой-то момент меня схватили за обе скулы и подняли лицом вверх, задирая голову назад. В таком положении я, кстати, просидел не долго. Офицер снова начал рассматривать меня, вертя голову в разные стороны. И если раньше я побаивался и даже бесился, то сейчас мне было абсолютно все равно. Хотелось спать. — Смотрю, ему сильно досталось… И все равно не произнес ни слова? — При всем моем уважении, смею спросить: неужели Вы нам не доверяете? — мужчина окинул его недовольный взглядом. — Нет, что Вы. Просто убеждаюсь, — так же снисходительно, как и ранее, тогда, ответил мужчина товарищу. Я посмотрел на его лицо. Он глядел куда-то в сторону, продолжая меня держать. На его губах играла ехидная улыбка, а в глазах читалось недоверие. Этот взгляд отличался полным принятием происходящего и желанием продолжить игру. Лично так мне казалось. Возможно, все эти эмоции — всего лишь бредни моего уставшего отбитого мозга. Я прикрыл глаза, настолько мне хотелось спать. Даже несмотря на то, в какой ситуации я сейчас находился. Вдруг услышал чей-то хрип, и раскрыл веки. Немец отрицательно покачал головой, смотря на меня. Я откровенно говоря не понял.

Дмитрий Ларин:

«Не спи» — про себя попросил я этого мальца. Я не знал, что произошло вчера вечером, но определенно не ожидал, что он будет выглядеть НАСТОЛЬКО ужасно. Я ожидал, что его буду избивать дубинками, но когда увидел характерный для армейских сапог след на его шее, понял, что солдаты себя не ограничивали. Те места, что были более-менее чисты по сравнению с остальными, теперь тоже покрыты грязью. Я только сейчас понял, как же сильно мы уродуем красивого молодого парня. Лицо зарастало щетиной, кости уже начинали выпирать и готовиться разрезать тонкую бледную кожу. Я посмотрел в его глаза. В них еще не было пустоты. Он еще человек. И это единственное, что меня сейчас радовало. Я отпустил парня и еще раз посмотрел на него. Наверное, была бы моя воля, освободил бы его от этих скручивающих тело веревок, привел бы в порядок, накормил бы (прежде всего, мне было больно смотреть на его худобу). — Продолжайте то, что делали. Но я предупреждаю сразу, — я повернулся к своим людям и зло озарил их взглядом, — скажите своим, чтобы руки не распускали и не выходили за те рамки, которые я вам ставлю: все в меру. Нам не нужно, чтобы он умер от болевого шока или истощения. После допроса обязательно накормите его. Если в течение следующих двух дней он не заговорит, бросьте это занятие. — А что делать с ним? — Если надо будет, я сам найду ему применение. Выполняйте приказ. — Есть, сэр!

Юлий Онешко:

Я снова сбился со счета. Почему вообще считаю? Так, чтоб с ума не сойти. Снова улыбнулся своим мыслям. Почему-то состояние собственного тела меня уже не заботило, как и то, что мне говорили все это время. Что-то задавали на ломанном русском, а после очередного моего молчания били. С каждым разом все сильнее. — Я спрошу еще раз: что вам известно о наступлении германский вооруженных сил? — картавость человека и его характерный акцент заточенным ножом резал слух. Но этот был не такой картавый, как сидящий рядом офицер. Все это время он был здесь, сидел молча и не шевелясь. Если бы не его дыхание и моргание, точно зашел бы за какую-то статую: одна нога пафосно закинута на другую, на колено верхней поставлен локоть , а на кисти руки лежал его подбородок. Я искоса глядел на него, иногда, когда все затихало. В его глазах была задумчивость, серьезность. Он неотрывно смотрел на меня, и иногда мне казалось, что этот взгляд «бил» по мне сильнее, чем деспоты с оружием. — Если ты скажешь нам, все быстрее закончится, — проговорил упитанный (довольно-таки, по сравнению с остальными) мужчина. — Да мне плевать. Действительно. Не все равно, не безразлично, а именно плевать. Глаза прикрылись как-то сами собой, я с трудом сдерживался, чтобы не закрыть их. Дыхание было тяжелым, но при этом будто замедленным. Настолько я устал, что не было сил уже даже реагировать на боль. Плевать на нее. Допрашивающий хмуро сдвинул брови и опустил голову вниз. Прости меня, я знаю, ты тоже устал. С глубоким выдохом он отдал приказ, и новые удары посыпались снова. Более сильные, более резкие, более… Я поспешил, когда сказал, мне все плевать на ощущения. Эти были не из лучших, далеко не из лучших. Либо они так искусно знали человеческое тело, либо в них просто появился новый, еще больший напор. Глаза влажные, и вот уже по щекам текут слезы, а я даже не в состоянии спрятать их ото всех, вытерев рукой. Как же жалко я сейчас выгляжу. Нервно сглатываю то, что подошло ко мне в горло. Меня чуть не вырвало. И непонятно: от ударов в живот, или от того, что мне было тошно осознавать свою никчемность. Последний удар был весьма сильным, оглушительным. Таким, после которого перед глазами все поплыло, почернело, в ушах зазвенело. Открытый сам собой рот тут же издал жалкий хрип, и уже в следующую секунду из горла доносился кашель. Кровь брызгами оказывалась на моих коленях с каждым новым сжатием легких, желудок будто разрывало изнутри. В какой-то момент организм не выдержал. Я нагнул голову вниз, и тут же из желудка вывалилось отвратительное месиво. Я чувствовал вкус собственной желчи и крови во рту, и, клянусь, если было бы чем, меня стошнило бы снова. — Мерзость.. — кто-то процедил сквозь зубы. Плевать на то, что он сказал. Все тело болело. Усталым, тяжелым взглядом я посмотрел вперед. А там сидел тот самый офицер. Все в той же позе, но мне показалось, что его дыхание участилось. Нравится смотреть на то, как я мучаюсь? Почему-то стало так тоскливо от того, что я не могу ничего сделать. Меня унижают как грязную шлюху, а я сижу! Хотя, шлюхой меня сделали еще вчера... Снова опустил вниз голову, закусывая губы, дабы не дать слабину и не разреветься. Ненавижу. Ненавижу себя за то, что не могу помешать им. На меня в очередной раз замахиваются, и я уже наперед знаю, куда влетит тяжелая дубинка. — Стойте, — что он сказал? Я дернул головой вверх, и во взгляд снова пал этот мужчина. Его не услышали. — Я сказал стойте! Все тут же прекратилось. Солдаты (о, я видел удивление в их глазах, непонимание) обернулись и косо начали смотреть на своего офицера. Тот уверенно поднялся со стула, и, достаточно обратив на себя внимание, пафосно закашлял в кулак. Я не знал, что именно он сказал, но было очевидно: он приказал им остановиться. Зачем? — Достаточно с него на сегодня. Прошу покинуть помещение и срочно позвать сюда уборщика. Или предоставьте новую комнату. Мне бы не хотелось, чтобы в дальнейшем допросы проводились... — он запнулся и буквально на секунду посмотрел на то, что выпало из моего желудка, — в такой неприятной обстановке. Все поняли? — Да, сэр! — Выполняйте приказ. — Да, сэр! Я поднял глаза и посмотрел на него с большой долей… благодарности. Я думал, он будет смотреть на меня с отвращением, презрением, но я ошибался: глаза выражали только жалость. Жалость? Да не нужна мне она, прикончите уже наконец. Я попытался успокоиться и, закрыв глаза, тут же резко их открыл: понимал, что если не сделаю этого, то просто вырублюсь. Сколько я не спал? Не помню. День, два, больше… Глубокий вздох, и вот уже мое тело расслабляется, а голова опускается вниз, как будто привязана к чему-то тряпчаному. Нет. Я не могу больше. Задрал ее вверх и посмотрел на офицера. Тот кивнул. Веки пали вниз и я провалился в спасительное небытие.