Вкус победы

Я люблю тебя.

ВЗРЫВ.

Клубы дыма поднимаются ввысь. Сквозь беспросветную тьму прорезаются языки пламени. Ветер разносит жар и искры по всему лагерю. Солдаты видят, как пожар становится сильнее, ярче, жарче, и не знают, что им делать. — Закрыть главные ворота! — я слышу слова Мартина будто сквозь вату, и смотрю на него через легкую прозрачную дымку на глазах. Поезд вот-вот должен был отправиться. Его остановили, и приказ закрыть ворота был отдан неспроста. Он сделал это специально, чтобы замедлить время для меня. Сердце бьется, рвется из грудной клетки, не может успокоиться. В глазах — напряжение, страх. В голове — ни одной связанной мысли, но готовность сорваться с места в любой момент. Снова взрыв. На этот раз за пару корпусов от предыдущего. Солдаты бегут в ту сторону по приказу Гресса, и я понимаю, что сейчас — время. Вбегаю в больничное здание. Персонал встречает меня ничего не смыслящими взглядами. Я их — точно так же. Не знаю, что говорить, не знаю, что делать. Шум, доносящийся с другой части лагеря, слышно даже здесь. Он переплетается у всех в голове, образует невероятный страх в сердцах, заставляет ожидать чего-то… не знаю. — Срочная эвакуация! — кричу на весь коридор. — Все направляются в левое крыло! Медработники тут же вскакивают на ноги, а те, что уже стояли, бурным потоком хлынули в сторону выхода. Я пытался пробраться сквозь их тела, будто разгребая их руками. Ищу тот самый заветный коридор, лихорадочно пытаюсь вспомнить, в какой палате находятся узники. Людей становится меньше, шума — тоже (но только внутри здания, снаружи все пылает смесью из паники, страха, неспособности что-то с этим сделать). Я вижу заветную дверь, и внутри все сжимается. Я так боюсь. Так сильно боюсь, что руки трясутся, я не могу унять дрожь. Она со скрипом открывается. Шторки раздернуты, в комнате горит свет. Я тут же бегу, всматриваясь в лица пациентов. Ни одно лицо мне не узнать, и когда момент близится к финалу, и остается лишь последнее ложе, я, затаив дыхание, наконец, смотрю, кто там. — Юлий…. — я вижу, как его грудь тяжело поднимается при каждом вздохе. Как впалые веки лежат на измученном бледной личике. Как глаза вздрогнули, когда он меня увидел. — Юлий, я… Не успеваю договорить. — Ларин? Поворачиваюсь с диким испугом. Впереди — Гофман. Александр встретил меня с явным удивлением. — Что Вы здесь делаете? Смотрю на него, прожигая глазами. Пытаюсь сдержаться, чтоб не накинуться в сию же минуту на этого ублюдка. Я ненавижу тебя. Ненавижу всем сердцем, всей душой и разумом. Я ненавижу тебя за то, что ты с ним сделал. Ненавижу за то, что он не единственный. Рука тянется к пистолету. Крепко его сжимая, направляю на мужчину. Тот никак не реагирует. Но мне и не надо. Глаза слезятся, руки дрожат, и я на грани истерики. Но я не могу его убить, и не могу дать волю эмоциями. Меня всегда учили хладнокровию. Стрелять метко и сразу, без доли сомнения. Но нет…. Не сейчас. — Вводи ему лекарства с ампул, — приказываю охрипшим, но строгим уверенный голосом. — Живо! Врач смотрит на меня еще несколько секунд, и когда я выстреливаю в пространство, а пуля пробивает стекло, он начинает действовать. Процедура проходила быстро и гладко. Все это время я держал его на прицеле, мысленно отсчитывая, сколько еще у меня осталось времени. Если сейчас опоздаю — погибнут все. Когда его руки касаются кожи Онешко, я с характерным щелчком перезаряжаю пистолет, будто бы напоминая ему о том, что одно неверное движение — выстрел в голову. Никогда во мне еще не закипало такое большое количество ненависти к человеку. Единственное, что меня сейчас останавливало — то, что он полезен мне. И, наверное, еще что-то…. — Быстрее! — я не выдерживаю и пинаю ногой стоящий рядом шкаф. Звонко и громко с него посыпались разные препараты, разбиваясь об пол. — Это все, — он поворачивается ко мне и смотрит волчьим взглядом. — Сейчас ты медленно встанешь, — выдерживаю паузы посреди предложений, и в этот момент он послушно встает с места. Мы передвигаемся так, что меняемся местами: теперь он стоит рядом с разбитыми лекарствами, а я — со стороны узников. — А теперь, не делая лишних движений, выйдешь сначала из палаты, а затем прочь из здания. Он стоит несколько секунд неподвижно. Затем медленно разворачивается и делает несколько шагов в сторону выхода. Я не понимаю, почему сейчас не могу его пристрелить. Почему отпускаю этого убийцу, зная, что он причинил вред миллионам людей. В последний момент Александр поворачивается ко мне. — Ты должен меня убить. Почему ты не делаешь этого? Слезы бегут по моим щекам. Пистолет еще направлен, а палец лежит на спускательном рычаге. — Уходи, — мой голос звучит скорее не как приказ, как просьба. И он уходит…. Тут же подбегаю к Юлику. Аккуратно беру его за голову и поднимаю, чтоб он посмотрел на меня. Онешко глядит широко раскрытыми глазами, и будто не верит, что я реален. Неуверенно поднимает руку и касается моего лица сухими тонкими пальцами. Я улыбаюсь, понимая, что он еще живой. — Дима? — Пошли, приятель, сейчас не время что-то объяснять.

…

Ноги плетутся еле-еле. Я слышу еще взрывы, еще крики. Вижу узников, сбежавших из своих бараков. Их голоса сливаются в один, все кричат «За мир!», и я не могу не улыбаться, видя, какая решительность и уверенность пылает в их глазах. Она ярче любого пламени на пожаре. В них искрится надежда. Шумящий поток не в состоянии удержать ни одно оружие в чьих-либо руках, ни одни решетки не способны оградить им путь. Я поднимаю глаза высоко в небо, а с них льются слезы. Вижу Мартина среди всех этих душ. Он бежит вместе с заключенными, помогает им, борется рука об руку. А я не верю в то, что вижу. — Открыть ворота! СРОЧНО! Открыть ворота! — слышу на весь лагерь приказ от радиовещателя, и тут же поворачиваюсь в сторону поезда. Придерживаю Онешко одной рукой. К счастью, он сам в состоянии передвигаться, но ноги его трясутся еще больше, чем мои, и чувство координации парня подводит его точно так же. — Дима…. — он кашляет в кулак, когда я пытаюсь пройти с ним сквозь весь этот дым к железным путям. — Дим, что происходит?

Юлий Онешко:

Я не понимаю, что творится вокруг меня. Звуки сливаются в один оглушающий, моя голова раскалывается на мелкие кусочки. Я вижу перед собой людей. Много, очень много людей. Они все куда-то бегут, кричат, и мне становится не по себе. Я не припомню, чтобы когда-либо видел такое: невооруженные узники нападают на нацистов с ружьями, не боясь умереть, без страха в глазах и каких-либо сомнений. Не трудно было догадаться, что здесь происходит. Восстание. Мое истощенное сердце начинает биться быстрее, в горле образуется огромный ком, а легкие сжимают с такой силой, что я начинаю задыхаться. Ларин поддерживает меня, куда-то стремясь. Ворота открыты, впереди — немалой величины поезд. В голове все смешивается, спутывается, я не могу составить единую картину происходящего. Сил как не было, так и нет, но я понимаю, что если не поспешу за офицером — меня пристрелят как одного из повстанцев. И я послушно иду за ним, полностью доверившись Ларину. Не до конца оценивая ситуацию, я тщетно пытаюсь помочь ему полной отдачей в действиях.

Дмитрий Ларин:

Мне некогда ему что-то объяснять. Голова забита совершенно другим. Беспрерывная чреда голосов, криков, выстрелов и смертей. Мы находимся в самом аду, а я, как глупый и наивный, из последних сил пытаюсь найти выход из этого пекла. Из поезда выходят клубы дыма. Он начинает отправлять. Машинист на нас даже не смотрит: мы у него в хвосте. Сзади — черт знает что, немцы никак не могут успокоить ни людей, ни разбушевавшийся в корпусах огонь. Мне все равно. Вот она — моя цель. Вот то, что я так давно хотел осуществить. Бегу за вагонами, не бросая из рук мальчишку. Он служит мне обузой, но я не могу. — Юлик! — обращаюсь к нему. — Пожалуйста, Юлик! Мы должны успеть! Последний рывок, и я хватаюсь за поручень. Рука сжала холодное железо, ладонь предательски скользнула. Дыхание давно сбито, голова кружится. Я чуть было не падаю, когда тело Онешко тянет меня за собой. Но юноша, взяв в себя в руки, тратит последние силы за тем, чтобы взобраться на поезд. Я ему в этом успешно помогаю. Прижимаясь к металлическому вагону, тяжело дышу. Юлик рядом — медленно скатывается вниз на пол, и я, резко сев, остаюсь незамеченным немцами. Онешко бесчувственной куклой лежит на полу, и тогда я перекладываю его к себе на колени. Колеса стучатся об рельсы, впереди — пылающий лагерь. Я не верю в то, что мне удалось это сделать. Удалось выбраться оттуда, живым и невредимым. Вместе с ним. — Юлик… — тихо шепчу, гладя его по голове. — Ты меня слышишь? Он поворачивается ко мне лицом и прижимается ближе. Я, недолго думая, аккуратно снимаю с себя плащ и укутываю юношу. Он что-то мычит, ткнувшись носом в мой мундир, и я улыбаюсь. Моя душа начинает успокаиваться. Я прикрываю глаза, и глажу Онешко по голове. Ночь обещала быть спокойной. Месяц поднялся высоко над лесом и освещал нам путь. Шумы и пожар остались далеко позади. Я все еще не мог поверить в собственное счастье.

….

Я иду вместе с Юликом по огромному полю с небольшими остановками. Вижу впереди лесополосу, а за ней, могу поспорить, я не ошибаюсь, деревню. Единственный мой выход — просить у какой-то бабки приютить себя. Ни для кого не было секретом то, что нацисты часто в дороге (и не только) засиживались у мирных жителей. Мы с Юликом не станем исключением, но я надеюсь, что ко мне не будут относиться как к фашистскому тирану. Недавно я ввел ему еще лекарства. Судя по словам мальчишки, ему становится лучше, но нормально ходить он еще не может. Приходится иногда останавливаться и давать ему отдохнуть. Как вот сейчас. Тогда сойти с поезда было трудно. Это произошло на рассвете, когда машинисты сменяли друг друга. В тот момент мне удалось вместе с Онешко остаться незамеченными, и при этом успеть захватить с собой небольшой провиант: в вагоне, оказывается, лежал хлеб. На руках у меня его было не много, но на первые дни хватит. Я взял столько, сколько смог, прежде чем эта огромная гора железа снова отправилась в путь. — И ты не боялся? — спрашивает Юлий, откусывая немного хлеба. Он смотрит на меня своими большими глазами, а я, сидя напротив, улыбаюсь. — Боялся, — отвечаю кратко, кивая, и сам не понимаю, почему говорю о таких вещах с улыбкой на лице. — Все мы, наверное, боялись. — Ты сам все придумал? — его вопросы были вполне себе очевидными, и я его понимаю. — Не совсем, — я запрокидываю голову наверх, улыбаясь раннему солнцу. — Один мой хороший друг помог мне, — я с грустью в глазах вспоминаю Мартина. — Мне интересно, что с ним. — Как думаешь, он выжил? Юлик смотрит на меня все так же, а я опускаю вниз голову. — Буду надеяться, что с ним все в порядке. Мы сидим еще полминуты, а после я, немного взбодрившись, встаю со своего места. Протягиваю парню руку, и тот встает следом. — Чем быстрее мы придем, тем лучше будет для нас, — начинаю идти, а он театрально измученно стонет, не доев свой кусок. — Дай доесть сначала! — Ну уж нет, приятель. И вообще, ты мне должен. Вот. — Эй! Человеку свойственно бороться за свои права, убеждения, жизнь. Ему не чуждо чувство страха, злости, ненависти, грусти, радости, любви. За все это время произошло много разных вещей. Мы творили великие и ужасные дела. Кто-то скажет, что так суждено. Люди, совершившие эти поступки, войдут в историю. Она помнит своих героев, и всех нас запомнит, каждого мертвого и живого. Вчерашняя ночь — одна из немногих вещей, которую мы можем совершить для долгожданного момента. И пусть он произойдет не скоро, но я уверен: однажды все мы почувствуем победу над самими собой.

Конец.