Вкус победы

Дмитрий Ларин:

Возможно, я никогда бы не совершил тех действий, тех поступков, на которые меня толкнула последняя чреда событий. Все эти обстоятельства, люди…. Возможно, а нет, точно, я бы никогда не осмелился даже мыслить иначе, как мои соотечественники. Возможно, возможно…. Сегодня мне нужно было встретиться с заключенными из барака. Я никогда бы не подумал раньше, что они станут моими союзниками. Никогда бы не подумал, что буду рука об руку идти с ними против интересов правящей партии. Идти и повиноваться неразумному, далеко не идеальному, но все же единственному моему решению. Сегодня начнется все, и сегодня же все кончится.

***

В бараке стояла пугающая тишина. То ли все были настолько напряжены, напуганы, что не могли говорить, составляя неприятную атмосферу; то ли все насторожились, прислушиваясь к малейшему звуку за стенами барака. Я сижу на корточках — в мундире и плаще это очень неудобно — и выпускаю еле заметный пар изо рта. — Значит так, — я веду длинной тонкой палкой по накиданному песку, образуя линию, — план остается прежним. Собак я постараюсь закрыть, но это не точно. Энергопитание, как и планировалось, выключу обязательно. Оружие мне, увы, не достать. Я остановился и снова прислушался. Все чисто. Затем посмотрел на Павла, стоящего впереди меня. Его высокий рост и широкие плечи нависали надо мной, но не устрашали. Тощее тело создавало ощущение беззащитности и хрупкости, и полная противоположность ему было лицо мужчины: строгое, острое, покрытое морщинами и слоем пыли. — Вы так стараетесь нам помочь, Дмитрий, — он смотрит на меня с пониманием, сочувствием, и каким-то смирением во взгляде. — Но не забывайте, что не все, что можно сделать, в Ваших силах. Встаю на ноги, обращаю внимание на то, как сильно запачкан мой плащ по краям. Делаю заметку у себя в голове, что обязательно придумаю оправдание такой неряшливости. Павел помогает мне встать, протянув руку, и если раньше я отверг бы такую помощь, то сейчас с уверенностью хватаюсь за нее. Непонятное ощущение поддержки и опоры настигает меня, как физической, так и духовной. — Вы не один, офицер, — он не отпускает меня, и смотрит прямо в глаза, — помните об этом.

***

Время тянулось болезненно медленно. Слова Павла о том, что я не один, заставили меня задуматься над этим. Так же я еще раз обдумал, как быть с Юликом. Мартин был прав: его состояние далеко от утешительного, за ним требуется должный уход и время для реабилитации. А у меня нет этого времени. И все же буду надеяться на маленький шанс встретить красную армию. Никогда бы не подумал, что буду мечтать о том, чтобы они нашли меня. Тут было целых три варианта расклада событий: 1. Юлия возьмут под свою опеку и позаботятся о нем. Меня — как полезного свидетеля и живую карту Освенцима себе в плен, но я буду жив. Потом тюрьма и неминуемая смертная казнь (если повезет, меня выпустят, но я боюсь не дожить до этого момента). 2. С Юлием произойдет все то же самое, но меня — убьют. 3. Уничтожат обоих. Я не мог ничего предполагать точно, мне оставалось только догадываться, что произошло с теми, кто попал в плен красноармейцам. Никто из нас не знал, мы даже не могли перехватить какие-либо письма, и прочие документы, подтверждающие наши догадки. Проблема в том, что в СССР тема плена офицеров и немецких солдат была строго запрещена (из логических на то соображений). В то время как все советские осуждают нацистов за их отношение к военнопленным, не исключено, что преступления против человечности были по обе стороны фронта. У меня был еще один вариант, но он являлся самым абсурдным и нелогичным из всех тех, что я выдумал. С другой стороны, я мог бы прикинуться таким же узником лагеря, как и Юлий. Это будет сделать сложно, ведь я никак не похож даже на пленника: ухоженный вид, ни одного синяка на теле, подкаченная статная фигура. Придется изрядно постараться сделать так, чтобы мне поверили. В таком случае, надеюсь, правда останется нераскрытой. Предварительно нужно сжечь все документы, подтверждающие мою причастность к партии СС. Да, стоит попробовать. Смотрю на часы. Ровно четыре. Поезд прибывает в шесть. У меня есть еще два часа для того, чтобы все подготовить, и мне кажется, что этого мало. Нужно решить еще одну проблему: отвлечение внимания. Слышу стук в свой кабинет. Вздрагиваю так, будто меня застали за чем-то недозволенным. Мое состояние можно понять. — Войдите, — голос хрипит из-за длительного молчания. Сглатываю. В кабинет входит не кто иной, как Мартин. — Хайль Гитлер! — он поднимает руку и приветствует меня, как подобает. — Хайль Гитлер! Закрывает дверь, оставляя за ней всю эту церемонию. Потом смотрит уже более уверенно, ожидающе и, возможно, волнительно. Я на него — точно так же. — Ты просил меня прийти, — разговор идет не так, как положено: никто не обращается к собеседнику на «Вы», хладнокровие не присуще нашим голосам. Мы оба волнуемся. — Я бы хотел попросить тебя еще о чем-то, — стараюсь не затягивать, потому что времени нет. — Тебе не достаточно было моей помощи с лекарствами? — Прости, но мне нужно еще кое-что от тебя. Мартин смотрит на меня зло, и будто бы требовательно. Я понимаю, почему он ведет так себя: я и вправду будто обнаглел. Но ни в коем случае не жалел о своей наглости, а наоборот, считал ее более, чем уместной. В конце концов, именно от моей настойчивости и упорства сейчас зависит дальнейшая судьба многих людей. — Мне бы… взрывчатку установить. Где-то в левом крыле. — Для отвлечения внимания? — тут же вставляет Гресс, подходя ближе, и как ни в чем не бывало, садится на мой рабочий стол. Я разворачиваюсь к нему и не говорю ни слова по поводу его поведения. Мне все равно. — Именно. Сам я, увы, не могу это сделать. У меня просто не будет времени. — Понимаю, — с его стороны это звучит как самая настоящая насмешка. — И что ты мне предлагаешь? — Заложи взрывчатку в левое крыло. Мне нужно, чтобы она сработала не раньше, чем загрузят поезд. — Начало седьмого? — Да. — Чем больше я тебя слушаю, тем больше убеждаюсь в твоем сумасшествии, — он улыбается, его уголки глаз сужаются, а я понимаю, что он не держит на меня злости. Только обиду, но, увы, я не могу ему ничем помочь. — Так ты поможешь? — А ты как думаешь? — снова улыбка. — Если вдруг при побеге тебе придется в меня стрелять…. — Я не выстрелю. Я опускаю голову, и понимаю, что он не врет мне. За неподчинение приказам его ждет наказание, но он не боится даже жестокой расправы. Я понимаю, что я — единственный оставшийся дорогой ему человек. — Спасибо. Подхожу к нему и утыкаюсь лбом в ключицы, тяжело вздыхая. Он обнимает меня все так же любяще и заботливо, и я чувствую, как внутри меня все разрывается. — Пожалуйста, живи ради меня, — тихо шепчу, и он шепчет в ответ: — Только ради тебя.

***

Время близилось к решающему моменту. Гресс так же согласился помочь мне уничтожить всю документацию обо мне. Я отговаривал мужчину от этого, ведь если его заметят, — ему несдобровать. Но он настоял на своем, а я ничего не мог сделать. На том и порешили. До прибытия поезда оставалось чуть меньше часа. Я накидываю поверх себя плащ. Под рукой — пистолет, два ножа и спички. А так же фляга с водой (взял ее не так для себя, как для истощенного Юлика). Вижу, как с каждой минут все больше небо затягивается тучами, а пространство — темнотой. Это мне и нужно. Греттель непонимающе смотрит на меня. — Куда же Вы, офицер? Я ничего не ответил. Молча выйдя из кабинета, закрыл за собой дверь. Я больше никогда не увижу свой заваленный рабочий стол, одинокое окно, еле пропускающее солнечные лучи, шкафы и комоды, загруженные вещами. Никогда не увижу и эту женщину, мило улыбающуюся мне, спрашивающую о моем самочувствии. Я никогда не увижу ту жизнь, в которой я так много пробыл. Назад пути нет. Чуть ли не бегу по коридору. Никто из мимо проходящих солдат не обращает на меня внимание. Так и должно быть, я на то и рассчитывал. Быстрым ровным шагом выхожу из здания и направляюсь к центральному сектору. Там меня пропустят без лишних слов, я в этом уверен. Плащ еле достает до земли, сапоги пачкаются во влаге. Сердце стучит как бешеное. Меня встречают двое дежурных солдат на входе. — Хайль Гитлер! — в один голос здороваются со мной. — Хайль Гитлер! — меня уже давно тошнит от этого приветствия. Незамедлительно подхожу внутрь. Никто не обращает на меня должного внимания, коридоры полупустые. Я бегу в сторону правого крыла, где, если мне не изменяет память, находится энергоблок. Я не знаю, что буду делать, если на посту окажутся люди. Скорее всего, придется соврать, сказать, что их вызывает начальство. Очень банально, но я не могу избавиться от них по-другому. Табличка на двери указывала, что я пришел, куда мне нужно. Щурю глаза и, глубоко вздохнув, открываю дверь. Руки холодные и дрожат от волнения, меня всего чуть ли не трясет. Внутри никого не оказалось, и я был безгранично рад этому. Сейчас главное — обрубить питание для прожекторов на дворе лагеря. Когда приедет поезд, они будут включены, и для нас это будет проигрышным вариантом: нацисты будут видеть нас. Блок представлял собой огромную железную коробку с кучей непонятных мне маячков и лампочек. Я вижу рычаги, каждый из которых отвечает за освещение определенного участка лагеря. Просто так сломать один из них — слишком легко, всегда есть выход из положения. Поэтому я решаюсь на более варварский метод решения проблемы. Шумно сглатывая, на миг замираю. Рука тянется к проводам, в то время как я трясусь, неуверенно и выжидающе гляжу перед собой. В какой-то момент понимаю, что если сделаю это сейчас — ничего уже не вернешь. Это будет моим решающим поступком, который, возможно, трагически для меня кончится. Но…. Но ведь Человек создан для того, чтобы бороться за свои убеждения. Я прав? Резко хватаюсь за провода и обрываю их. Рву с дикой ненавистью и силой, они искрятся, обжигая мне руки через кожаные перчатки. Когда напряжение становится дико большим, я, матерясь, отхожу назад и хватаюсь за обожженную кисть. Лампочки замигали, некоторые из них — потухли. К тому времени, как тут все починят, мы уже сможем достичь лесной полосы. Это мне и нужно. В спешке покидаю комнату, внимательно следя за тем, чтобы меня никто не видел. Когда я уже шел по коридору — постепенно успокаивался. Смотрю на часы. Половина шестого. Я не успею ничего сделать с собаками. Придется их просто перестрелять, если у меня будет шанс это сделать. Теперь — больница. Покидаю здание, дежурные солдаты провожают меня молчанием. Быстрым шагом направляюсь к мед. части, к тому самому ненавистному мною корпусу. Легкие сжимает от холодного ветра, сердце не утихает. Придя туда, я боюсь увидеть там самое страшное. Я боюсь увидеть, что уже слишком поздно. Зайдя за угол, прячусь там, глубоко вздыхая. Задираю голову вверх и смотрю «в никуда», чувствуя, как холодный пот течет по моей спине. План дальнейших действий был таковым: сразу после взрыва, пока все будут отвлечены, найти Онешко. Дав ему спасительное лекарство, забрать оттуда. Я искренне надеюсь, что он еще мог передвигаться. Если нет — для меня это будет затруднением. Присаживаюсь на корточки, дыхание более-мене нормализовалось. Пальцами тереблю край своего плаща. Отсюда все прекрасно видно: возле главных ворот образовывается сходка солдат, которые должны встретить грузовой поезд. Они стоят смирно и ждут этого чуть меньше, чем я. Ворота давно открыты, на вышках — смотрящие. Я слышу шум, пару гудков. И понимаю, что вот он, приехал! Поезд аккуратно въезжает, останавливается. Вижу Гресса…. Он стоит с улыбкой на лице и радушно приветствует машиниста, благодарит за оказанные услуги. Почему-то волнуюсь за него не меньше, чем за себя. Руки все не могут успокоиться. Я вижу, как он отдает приказ своим солдатам разгрузить вагоны. Естественно, этим занимаются узники. Длится это все не долго: каждого из рабочих подгоняют. Но для меня это будто целая вечность, и конечности затекли в ожидании заветного рывка вперед. Но еще рано. Еще слишком рано. Глаза бегают по площадке, несколько раз еще возвращаются к Мартину. Я надеюсь, что он поможет. Не знаю как еще, но точно поможет. Я чувствую это. Я знаю. Десять минут от шести. Начинается погрузка товара: одежда, очки, щетки, и прочие вещи, отобранные у узников. Время течет болезненно медленно, а я весь на эмоциях. Одновременно так жду, и так боюсь того, что будет дальше. Вагоны загружены, но ничего не происходит. Когда ворота снова открывают, а машинист прощается с начальником, я уже думал, что все обречено на провал. Что я где-то просчитался, что я опоздал, и Гресс был прав: мой план обречен на провал. Глаза становятся влажными, но я стараюсь держать себя в руках. Ведь еще есть время. Какая-то минута. Секунда. Три. Две. Одн…

ВЗРЫВ. ...