Табу

Марк сидел на высоком стуле, касаясь ступнями пола и думая, что он вырос. Да, это правда! Когда-то, будучи любопытным ко всему и еще более наивным мальчиком, он помнил — он сидел и ждал приезда отца в набережной кафешке и болтал ногами, его мысли были заняты часами, а если быть точнее — стрелками. Кто вообще придумал скучные стрелки и образец того, как должны выглядеть часы? Он ждет папу, ему чертовски скучно и без утомительного тиканья со стены. Наверное, поэтому Марк никогда не носил с собой каких-либо часов. Чтоб тоску не нагонять. Марк осматривал поверхность стены, поверхность стола, свою руку — на поверхности стола. Едва ли слышал рассуждения Джексона о сортах кофе и только редко-редко мог выдавить улыбку, в то время как сами мысли были заняты воспоминаниями с детства и внезапно накрывшими лавиной чувствами. Возможно, сейчас — не время и не место размышлять, мечтать и открывать для себя все широты сознания; возможно, сейчас — место для новых знакомств, место, чтобы зажечь свечи и открыть окна, пуская осенний влажный и приятный, как касание шелковой ткани к щеке, ветер «проветрить помещение», а может, и голову. Может быть, именно этот голос парня напротив окажется настолько переполненный вдохновляющим и отрезвляющим теплом, что это изменит все. Может быть, сейчас — тот самый день, когда он найдет что-то важное для себя в обычной беседе, когда перестанет бояться всего вне своей зоны комфорта и примет важное решение в жизни, о котором думал весь последний год, но постоянно останавливал себя, говоря: «Это абсурд. Я не могу уйти». Честно говоря, люди редко верят в успех собственных идей и того, что греет сердце о только одной мысли, словно это случится. Они пытаются говорить уверенно всем и каждому — они справятся; даже пытаются делать вид, что действительно верят, но порой боятся и ждут какого-то сигнала передвинуть ногу чуть вперед, и сделать шаг, и понять — все не так страшно, и та новая, неизведанная земля — она даже устойчивая. Она не старая и не ветхая, как прошлая, казавшаяся надежной. Она — воплощение твердости и стойкости. Когда ты идешь, она — послушная, покорная и проминается под твоими кедами, но только когда ты действительно идешь, а не кричишь об этом. Марк не шел и не кричал. Он стоял, вытянув одну ногу вперед и видя перед собой более яркую коричневую землю, а дальше — трава, дальше — жизнь и расширенная зона комфорта. Джинсы промокли от вечного дождя, но узнать, что такое сухость и теплота — страшно. И прямо здесь и сейчас Джексон впервые появился на горизонте этой новизны, блеснул улыбкой при далеком ярком солнце и уселся на ту самую сухую траву. Поднял одну руку и поманил ею, а затем наклонился назад и прислонился свободной спиной к зеленой поверхности сочного цвета, улыбаясь так, как Марк никогда не видел. — Знаешь, я решил, — Джекс откинулся на спинку сиденья и знакомым жестом подозвал официанта. — Мне латте. С корицей и двойным сахаром, — обворожительно улыбнулся привычному официанту и повернул голову на Марка. — Я всегда пробую здесь все новые и новые сорта и, знаешь, не жалею: у бариста здесь руки определенно из того места. А ты как вообще? С кофе дружишь? — Джексон выпрямился и удобно сложил руки на столе. Он наблюдал. И он видел. Но не понимал. В этот момент глаза Марка кажутся такими далекими, но отнюдь не холодными, нет — такую теплоту, словно кружащиеся взбитые сливки в нежном и горячем кофе, еще так чудесно пахнувшем, что сводит аппетитом вроде бы и не голодный желудок, он видел действительно редко, если и вообще когда-то видел. И даже сложно попытаться угадать, чем именно заняты загадочные мысли! Они скучают по дому? Они вспоминают о своей семье, может быть, братьях и сестрах, с которыми Марк вечерами играет и читает книжки на ночь? Нет, нет, нет! Джексон видит, он отчетливо видит не только отражающиеся воспоминания, он чувствует, чувствует почти физически тот круговорот, нет, калейдоскоп, яркий и пестрый, словно бы смеси нового внезапного открытия и осознания — что-то изменилось. — Разве могу я угадать, какой кофе ты любишь и любишь ли вообще, если ты мне не ответишь? — Джексон грустно улыбнулся. Впервые жалел, что не имеет доступа к чужим мыслям. Мизинец на руке мечтателя чуть дернулся, а следом и его взгляд медленно пополз от поверхности стола наверх, к глазам Джексона. И, встретившись, еще выше — на официанта. — Мокко-фраппе, — выдал непонятную для Джексона комбинацию только что подсмотренных в меню слов Марк и тоже немного растянул губы, как ему показалось, только из приличия, для вежливости. Но вполне возможно, что именно вежливая улыбка — самая искренняя. Она показывает наличие скромности у человека, она может сказать о чувстве такта и может заставить влюбить в себя всякого романтика, уставшего от пафоса. Разве смиренная и смущенная улыбка — не самая искренняя? Джексон бы поспорил об этом. — Я не пробовал такой. Но все впереди, верно? — юноша, довольный, поерзал на стуле и поддался чуть вперед. — А теперь расскажи что-то о себе, пока официант не вернулся и не смог подслушать разговор, — заговорщически шепнул, прикрыв рот сбоку рукой скорее в шутку, чем серьезно переживая. — Верно, — тихо ответил и кивнул. Марк трактовал фразу для себя и… вновь, вновь его начали уносить мысли, но нельзя позволить им брать контроль сейчас. Только не сейчас. — Сначала ты, — нашел выход из положения и тоже неосознанно потянулся чуть ближе к столу. — Я? Как скажешь. Начнем с начала? Верно? — Джекс шире заулыбался. — Верно. — Тогда, я — Джексон Ван. Я из Китая. Джексон Ван. Из Гуанчжоу. Я жил в детстве там, почти в самом центре города. Родители никогда не пускали меня гулять одному и говорили, что это опасно. Поэтому я целыми днями сидел дома и читал книжки, видел улицу, когда ходил до машины, возящей меня в школу, и с балкона. Представляешь? Жуть, правда? Марк, удивленный, кивнул и про себя подметил, что Джексону почему-то важно услышать его мнение. — Я тоже из Китая. Только с Хэйхэ. Я родился там и вырос, а сюда приехал только семь лет назад, — Марк прикусил язык и закашлялся, — когда родители решили, что… мне здесь будет лучше, — врал Марк, краснея и не в силах что-то с этим поделать. Он и раньше-то не особо врал, а сейчас, казалось, просто разучился и даже не желал этого делать. Но сейчас он не хотел, чтобы Джексон узнал о церковной школе еще больше, чем не хотел врать. Марк уверен, искренность — одна из самых важных вещей в отношениях людей. Он мог о чем-то умолчать, если это кому-то просто не нужно знать и не портить свое существование, но врать — никогда. — Я был в Хайхэ с родителями. Я навсегда запомнил эту поездку, — Джексон прикрыл рот левой рукой и приглушенно засмеялся, скрывая улыбку, но оставляя все говорить именно глазам, сияющим ярче, чем могли бы губы. — Мы арендовали велосипеды и решили покататься с семьей на набережной, но у нас никогда ничего не бывает в порядке. В итоге я просто въехал в мороженщика и это была наша последняя совместная поездка по Китаю, — Джексон прикрыл еще и нос, а Марк ответно улыбнулся и опустил голову, вдруг представив, как юный Ван мчится по набережной и в кого-то врезается, а потом теряется и трясет-трясет за плечи пострадавшего, так перепугавшись, что влетит от родителей, что едва не плачет. — Ты неуклюж? — довольно вежливым тоном спросил, приподнимая взгляд и сплетая руки в замочек на столе. От Джексона это тоже не укрылось, он понял, что новому знакомому еще неловко и хочется замкнуться в себе и просто закрыть глаза, прижав коленки к груди. Тут уже имела место вдоволь разыгравшаяся фантазия, сразу самовольно выкинувшая образы: Джексон успокаивает и, улыбаясь его неловкости, просто… влюбляется? Вполне возможно, это все потому что у него не было никого едва ли не со школьных времен. Учеба — работа, работа — учеба, а потом еще работа и еще учеба, и при таком образе жизни несложно потеряться меж страниц книг, и все чаще, как добрая и темная гостья, в дверь стучит и скребется депрессия под руку с вечным желанием философствовать и помучить свой мозг вместе с фантазией несуразными вопросами и каверзными представлениями ситуаций. Вполне возможно, что Джексон просто оказался настолько слаб, что не в состоянии оказать сопротивления новым чувствам при встрече нового парня, да и… нежного такого. Даже грустно становится. — Мне нельзя быть неуклюжим. Да и… в этом мире в принципе опасно быть неуклюжим. Наступишь не туда, шагая по траве, — провалишься в чью-то норку, заденешь чье-то существование, может, сломаешь чего, а потом что… извиняйся, не извиняйся, мало чем поможешь. Вот, например, смотри, ты книгу уронил. Неуклюжесть? Неуклюжесть. Повлияло? Повлияло. — И как же? — любопытный, не удержался от вопроса и неосознанно поддался еще ближе, упираясь локтями в стол. Джексон повторил жест и посмотрел прямо в глаза напротив. — Я открыл для себя новую книгу и почти лишился сна на несколько часов, — Джекс приподнял уголок губ, замечая в темных зрачках Марка какую-то новую дерзость и даже толику самоуверенности. — Я должен извиниться? — голос стал тише обычного, а все такой же грубый и с хрипотой. Джексон мог поклясться, если бы он хоть немного не контролировал ситуацию, не сдержался бы и резко отшатнулся, инстинктивно чувствуя, как опасно быть так близко. — Не стоит. А еще… — сглотнув, легко оторвался от стула и потянулся дальше по столу, но тут вернулся официант, и оба юноши повалились на свои места, и уставились на свои напитки, не желая пялиться в глаза и мучить себя самих ненужным смущением. Официант быстро удалился со смешком на тонких, подкрашенных бальзамом, губах. Марк пил свой мокко и задумчиво кусал губы. Он уверен, что не только сам это почувствовал. Что хочется потянуться еще ближе, испытать себя на уверенность, насладиться процессом… игры? Именно игры. Игра знакомства, игра прогулки, игра общения. Если так посмотреть, то какие-либо отношения можно тоже назвать игрой. Она не всегда азартная, часто дружественная, но все равно есть толика соревнования: «я люблю тебя больше, чем ты меня, даже не спорь». Люди играются с жизнями, как с игрушками в детстве, часто и не думая, что пора бы осознать — человек — не кукла, ему может быть больно, даже если самому кажется все чушью. Только некоторые, те важные и редкие некоторые, имеют достаточно сердца, чтобы поставить себя на место другого, и достаточно мозгов, чтобы не поступать так, что захочется поставить себя на место другого. Именно поэтому только некоторые отношения переходят из стадии «игра» к стадии (или станции) «бесконечность», а остальные от «я с тобой наигрался» к «о, ты тоже классный. Поиграем?». Джексон крутил свой кофе ложечкой, смотрел на душистую, ароматную пенку, воздушные пузырьки, послушно лопающиеся под касаниями, и вдруг вновь вспомнил отношения Кэти и Хитклифа из прочтенного произведения. — Марк, а… — Джексон поднял глаза и встретился с глазами Марка. — Ты прочитай эту книгу, хорошо? Просто прочитай. А потом мы встретимся еще и ты скажешь мне кое-что, хорошо? — Хорошо, — просто ответил и улыбнулся настолько теплой улыбкой, какой еще никогда не улыбался. И стало так точно легко от этого чудесного аромата шоколада и корицы в воздухе, от вкуса сиропа на губах, на этих улыбающихся розовых губах.