Табу

До отправления самолета оставалось ровно четыре дня, восемь часов и двадцать девять минут. Марк полусидел на своей потрепанной временем кровати и пялился в часы, очертание которых было едва заметным в постоянном мраке комнаты. Порой Марк задумывался: сколько именно лет он здесь живет? Когда эта комната была построена? И кто жил в ней до него, если вообще кто-то жил? Юноша настолько врос в эту комнату, что казался самому себе точно таким же старым, обшарпанным, бесчувственным и угнетенным, прямо как эта комната. Жизнь останавливалась каждую проведенную здесь минуту. Однако последнее время здесь стало будто бы теплее, уютнее – даже утренние лучи, казалось, проникали сквозь узорчатые кружевные занавески и терялись где-то между узкими, давящими на грудную клетку, стенами с отвалившимися местами обоями. Самое странное даже не то, что солнце светило, ведь это вполне обычное явление, а то, что сгустившийся и душный воздух комнаты, привыкший к мраку, пропускал эти робкие лучики. Еще чуть – Марк был уверен – и комната по утрам станет точно такой же сияющей, какой должна быть комната Джексона в его представлении. Перед отъездом он все больше позволял себе думать о Джексоне. Не думать. Забываться. Рассыпаться. Расплавляться. Разваливаться и разливаться. А потом собираться. Не куда-то, а для чего-то. Марк стал смелее. Он почти не боялся мечтать и представлять себя с Джексоном так, как он никогда раньше не представлял и не позволял себе представить. Общение с ним, некогда плотно закрытое непроницаемой серой материей, перестало казаться таким недопустимым, каким виделось раньше. Туан мог настолько глубоко утонуть в своих мыслях, что не замечал моментальный ход мчавшихся без оглядки часов. А те шли и шли… И вот сейчас до самолета остается уже четыре дня и четыре часа. Марк поднялся с кровати, прошелся взад-вперед по комнате и отодвинул шторы с громким, резким скрежетом – за окном ослепляюще сияет Луна и приветствует его старания и попытки (пока только мысли, но это немаловажно) позвонить Джексону и подарить кое-что. Он давно хотел это сделать. Он не подарил этой ночью. И следующим днем тоже. Надеюсь, когда-нибудь он это сделает.

***

До самолета двое суток или около того. Джексон не слышал голос Марка более дня и не решался позвонить. В последнюю встречу Марк выглядел так, будто ему суждено вот-вот съесть слизняка. Джекс списал это все на сильное волнение и решил дать любимому немного времени на привести мысли в порядок и отчистить голову от ненужного хлама. В оставшееся до отлета время Джексон решил сделать то, чего никогда не делал – заработать на счастье. По факту, он никогда не верил, что можно заработать себе на счастье, но голова – бесконечный генератор самых невероятных идей. И таким образом, родилась затея обеспечить Марку самый лучший отдых, который тот только мог представить. В глазах Джексона Марк являлся чем-то совершенно необъяснимым, двойственным и противоречивым. Во-первых, он всегда казался ему сильным духовно, словно у него есть неколебимая вера, которая чу́дным образом посылает ему сигналы и говорит, что делать, кому и когда верить. Во-вторых, этот человек, при всем образе внутренней уверенности, казался таким же хрупким и зашуганнным, как и осенний листик, мечущийся под пепельным небом, в ожидании, что вот-вот пройдет дождь и сломает его – придавит. Марк был не просто худым – тощим. Руки Джексона могли обхватить костлявые плечи полтора раза, от него пахло чем-то похожим на круглогодовую депрессию с постоянным отсутствием аппетита, а сам он – Марк – был цвета пустой разбитой тарелки. Его волосы казались ему велики, а одежда, за исключением недавно появившихся новых джинсов, смотрелась на пару размеров больше необходимого. Джексона умиляло это. Но это умиление было столь же болезненным, сколь и представление Марка в глазах Джексона. Кажется, именно это толкнуло Джексона на дополнительный заработок – он начал принимать платные заказы. Раньше он этого не делал и считал просто свинством брать дополнительные деньги за такую услугу, как оказание медицинской помощи. Он выезжал бесплатно почти всегда и брал платников только в случае недостатка свободных докторов. Теперь же он проводил на работе почти в дважды больше времени и получал с каждого платного выезда ровно сорок процентов в свой карман. По ценам Сеула выходило довольно прилично, хотя и недостаточно на отдых из разряда «ни в чем себе не отказывай». Итак, в самый последний день до отъезда Джексон вернулся с последнего вызова уже в около одиннадцати вечера и, покидав необходимые вещи в рюкзак и пересчитав деньги, вырубился. До отъезда семь часов.

***

Час ночи – до отъезда еще пять. Марк продолжал мерить комнату шагами и, кажется, за последние дни прошел неплохой марафон таким образом. Он взял с собой лишь несколько вещей: комплект белья, запасная футболка да книжка, оттягивающая широкий карман теплого кардигана. Несколько раз наставница спускалась к нему и спрашивала, нужно ли что-то и есть ли необходимость провожать его в аэропорт. На каждый ответ Марк растерянно мотал головой из стороны в сторону и провожал спину в темной мантии своим блестящим волнением взглядом. Время пролетело так же быстро, как летело раньше. Марк не мог дождаться увидеть Джексона, услышать его впервые за несколько дней, пока от того поступила только одна единственная смс-ка. Хотя по этому поводу Марк не беспокоился, он знал, что Ван не передумает и его длительному отсутствию всегда найдется адекватная причина. Позднее Марк обязательно спросит его об этом, когда они будут парить высоко над землей, крепко держась за руки, потому что Марк совсем забыл, как страшно – летать.

***

Через несколько часов оба юноши были в аэропорте. Джексон – сонный и чрезмерно счастливый; Марк – трепетавший и скрытно радовавшийся. - Готов? Нам лететь всего час, - Джексон улыбнулся, видя его, кажется, еще больше похудевшего и сжавшегося. Юноша не удержался и, положив ладонь любимому на лопатки, прижал к себе. Ноги немного подрагивали от усталости и волнения. Марк спокойно кивнул и, вновь особенно почувствовав вес книги в кармане, ткнулся носом в теплую шею, особенно приятную и греющую этим ранним, таким холодным утром. - И слова не вытянешь, - хмыкнул Ван и, на момент сильнее прижав к себе, отпустил Марка. Кивнул в сторону проверки ручной клади и, перекинув легкий рюкзак Туана себе на плечо, рядом со своим, пошел прямо в указанном направлении. – Я бы от кофе не отказался. Закажем в самолете? Там, думаю, будет вкуснее, чем здесь – в аппаратах. Подозреваю, он тут вообще растворимый. - Угу. - А вообще, надо будет как-то добираться с Пекина до Хайхэ. Обычно автобусы отходят рано утром, у нас есть шанс даже не успеть. Получается, мы прилетаем только в семь или около того. Возможно, плюс десять минут. У тебя есть деньги на автобус? - Угу. - Ты еще не забыл родной язык? Я уже, такое чувство, не практиковал его сотни лет. Конечно, мало вероятности забыть речь, слыша которую ты вырос и стал относительно взрослым, но… - Угу, - Туан не дождался окончания речи. Он был занят собственными переживаниями и не слышал нечто, что в его понимании являлось пустым трепом. – Почему бы нам не поговорить о важном или не помолчать? – Марк чуть улыбнулся, замечая, что Джексон прервался и поджал губы, потупившись. - Как у тебя дела? – в свою очередь спросил Джексон и рассмеялся, будучи вполне уверенным, что этот вопрос действительно должен быть спрошенным. Однако Марк так не думал, пусть и улыбнулся. – Мы не виделись давно. Я должен знать, что происходило в последние дни, - Ван отдал свой рюкзак и, оставив Марка чуть сзади, пошел на досмотр перед взлетом. Марк внимательно наблюдал за ним, бормоча что-то забавное, «пахнущее влюбленностью», себе под нос. Затем, когда Туан проходил осмотр и смотрел себе под ноги с легкой брезгливостью и смущением, настала очередь Джексона наблюдать. Он не ревновал. Хотя, если признаться, это просто отвратительно, что какой-то мужик-контролер может дотронуться до него так просто, не осознавая своей везучести, не добиваясь этого месяцами. Джексон успел только подумать, что он больше не будет с Марком летать на самолетах, как тот быстро подошел к нему. Восполняя упущенное за несколько секунд, он собственнически обхватил чужую талию и уверенно повел дальше. - Чем ты занимался? – спросил Марк, смотря себе под ноги. – Я имею в виду, почти всю неделю. - Потом узнаешь. Марк сузил глаза. Джексон никогда ничего не скрывает. Марк обхватил свой живот руками и утонул в глубине мыслей. - Ты же имеешь право на тайну, которая жжет мой мозг уже целую бесконечность, почему же я нет? Тем более, это только на несколько часов. Мы прибудем в Хайхэ, и ты все узнаешь. Марк мысленно ему ответил, что вечность – нельзя измерить. Почем Ван может знать, что последующие полдня не станут для него этой самой вечностью? Может, эти полдня вообще будут большим, чем вечность? Все время, вплоть до приезда в Хайхэ, Марк дул губы и временами недоверчиво вздыхал.

***

- Ты уверен, что нам туда? Автобус идет за город и, судя по карте, конечная станция находится прямо в окружении леса. Марк, - Ван открыл навигацию в телефоне и проследил маршрут, на который они купили билеты. - Уверен, - Туан кивнул, слабо улыбнулся и рванул к остановке – автобус должен отправиться буквально меньше, чем через минуту. Они приехали через сорок минут. Марк здесь не был многие годы, но, кажется, за это время знакомое место не потерпело абсолютно никаких изменений. Около остановки так и стояла резная деревянная фигура совы, ростом буквально с внушительную собаку; ларек с кофе и мороженым прямо через дорогу; вечно зеленые ели обворожительно обрамляли аккуратную дорогу, ведущую прямо к кладбищу, о чем говорила небольшая табличка. Которую Джексон увидел. - Марк? – Ван головой указал на надпись, показывающую направление, и нахмурился в непонимании и растерянности. – О чем ты хотел мне рассказать? – Ван почувствовал, как где-то внутри него появился тяжеленный камень и надавил со всей силой, мешая дышать и двигаться. В ногах и руках клубами образовалось электричество. А сердце вспотело от жары. – Марк, мы приехали на кладбище? - Пока нет, - Туан выдохнул и кивнул на пустынную дорогу. – Дальше автобус не идет. Нам придется пройти несколько сотен метров пешком. Всего у нас будет только несколько часов, чтобы дойти, побыть там ровно столько, сколько нужно, чтобы я смог все рассказать, а ты – воспринять, и уйти до прихода последнего автобуса. Как ты понял, район пустынный, так что… автобусы редко навещают. Пойдем? Марк неуверенно посмотрел на Джексона, боясь, что тот внезапно откажется или еще чего. И Марк понимал, насколько глуп этот страх. В волнительных ситуациях, когда дела сердца решаются по принципу «шах и мат», мысли теряют всякий контроль и несутся туда, куда угодно процветающему в душе волнению. Ван ничего не ответил и спокойно двинулся вперед. Он не понимал. Прокрутил в голове единственный разговор, когда речь зашла о родителях Марка, и не вспомнил, что именно тот говорил. Но он был уверен, что ничего страшного, что намекнуло бы на их потерю, он не слышал. О братьях или сестрах Марк никогда не заговаривал, а Джекс и не интересовался. Бабушек и дедушек Ван сразу исключил по странной и неизвестной причине. Марк вообще ни разу не упомянул о том, что в его жизни были потери. Вообще. Они шли до нужного места около двадцати минут, не разговаривая и не смотря друг на друга, думая каждый о своем. Вход на кладбище смотрелся аккуратным и ухоженным: кованые ворота с надписью «Мы были такими, как ты, и вы станете такими, как мы» наверху; несколько увядших цветов по бокам и фонтан чуть подальше, уже за воротами. - Ну, так… Что ты хотел рассказать мне, Марк? – Джексон нерешительно спросил и толкнул ворота вперед – те плавно поддались и впустили их, словно в совершенно другой мир. Зеленый и светлый. Загадочный. Никогда из них не чувствовал страха. Марк в ответ мотнул головой и прошел вперед, выискивая глазами необходимый поворот. Когда-то Марк был здесь почти каждый день, пока его не забрали в другую страну, к другим людям – знакомиться с новой культурой и забыть все ужасы, что детский мозг мог связать с Китаем после произошедших событий. Только подойдя к небольшому огороженному участку, в котором находилось несколько каменных плит, неправильной и интересной формы волнистого полукруга, Марк остановился. Внутри что-то резко оборвалось, и он потерял чувство присутствия в этом мире. Если бы когда-то он знал, что окажется здесь еще раз и не один, он бы постарался никогда здесь не оказываться. Он не хотел нарушать драгоценную святыню этого места. Пока Марк стоял, не осмеливаясь шагнуть за ограду, Джексон любопытно на него посмотрел, а затем сделал несколько шагов вправо, чтобы видеть надписи на могилах. Он ждал и боялся того, что увидел. Голова пошла кругом на какой-то момент от потяжелевшего в двадцать раз камня где-то внутри, но стоило только взглянуть на Марка, чтобы понять, что тому еще хуже – могилы принадлежали его родителям. Джексон решил не торопить и спокойно выждал несколько минут напряженного молчания – дал Марку несколько прийти в себя. По истечении срока, пока Джексон мог контролировать свои порывы, тот подошел к Марку и оставил легкий отпечаток губ на теплой коже чужого лба; рука незаметно легла не локоть Туана и приблизила неподвижное тело ближе к себе. Они молчали. Долго молчали. Марк устал от этого и понял, что медлить – значит убивать себя самого изнутри страхом и осознанием, что момент, которого он боится, рано или поздно, точнее, уже вот-вот, придет. - Сядем, - сказал тот и, перешагнув через оградку, приблизился к небольшой лавочке, на которой уже давно никто не сидел. Некому просто. Опустился на нее и выдохнул, ожидая, что Джексон приземлится рядом. – Это сложно. И я врал тебе. Одна маленькая ложь породила другие. Я не знаю… Простишь ли ты меня после… - Марк напряженно выдохнул, избегая смотреть на Джексона, - этого разговора. Вернее… Исповеди. Или чего-то среднего между этим. Но я должен. Просто уже сил нет врать, скрывать и бояться, что рано или поздно все узнается и… - Марк замолчал, не уверенный, говорить ли это. Но он понял, что здесь и сейчас – время говорить все. Иначе зачем нужно было лететь за несколько тысяч километров? – И ты бросишь меня. Совсем. - Марк, - Джексон быстро прервал, желая уверить, что ничего из того, что он может сказать, не могло и не может стать причиной его ухода. - Нет, ты послушай. Не перебивай, Джексон, я хочу рассказать все. Ван терпеливо кивнул и, наклонившись вперед, уперся локтями себе в колени и приготовился слушать. Он посмотрел на могилы и понял, что родители Марка умерли уже больше шести лет назад. С разницей в несколько дней. Джексон ужаснулся про себя и, отгоняя пугающие мысли, тряхнул головой. Марк заговорил. - Ты знаешь, что я вырос в Хайхэ, я тебе говорил, что жил здесь и что родители сослали меня сюда по определенной причине. Это и так, и не так одновременно. Я оказался в Сеуле действительно из-за родителей, но решение моего переезда не было их решением. Может…Может, они даже не знают, что наша квартирка в Хайхэ была продана, а деньги за нее лежат на моей книжке – на образование. Когда мне было одиннадцать лет (честно говоря, я мало помню этот возраст: мой мозг позаботился обо мне и удалил почти все болезненные воспоминания напрочь), мой отец вернулся с войны – он был офицером, служил в морских войсках. Я видел его довольно редко. Он вечно был где-то за границей и писал маме письма. У меня до сих пор есть несколько, лежат в портфеле вот здесь. Потом, если тебе интересно, прочту их. На самом деле, я сам их перечитывал бесчисленное множество раз. Я отвлекся. Так вот… кхм… ммм… Он вернулся с войны. Из-за раны, по причине которой он и вернулся, у отца образовалась гангрена. Я помню только то, что мама очень громко плакала, когда отец уснул, едва дыша от боли, на их кровати, которая пустовала все время отсутствия отца – мать не решалась спать на ней одна. Спустя месяц или около того, отец не выдержал и вскрыл вены. Военного доконала чертова рана. Я был уверен, что отец выкарабкается, потому что он был силен не только физически – твердость его характера, суровость и принципиальность всегда поражали и пугали меня. Он просто не мог не выздороветь. Я верил в это. Я не помню, как сидел рядом с ним, и не помню, что он не говорил, хотя уверен, что говорил он много. После его смерти, спустя несколько часов или около того, моя мать ушла из дома. Со мной остался наш квартирант, который являлся каким-то близким другом семьи. Он позаботился об отце, договорился о похоронах. Мама пришла через день. Я помню ее лицо. Она выглядела так, будто за короткое время постарела на двадцать лет. Ни слова мне не сказала. Даже не смотрела, забыла, что я ее сын, который был слишком испуган видом мертвого отца и едва мог вымолвить и слово. Тогда я даже не понял, что значит – неживой, бездыханный, ушедший. Знал, что отец умер, что его больше нет, но не осознавал и не думал, что будет дальше. Не дождавшись похорон отца, мать вновь ушла. Живой я ее больше не видел. Друг, живший с нами, сказал мне после погребения, что мама теперь рядом с папой и что я не должен видеть ее. Что мне нужно уйти и не смотреть на то, что будет происходить с мамой. Ее похороны были тише. Меня на них не было. Я пришел на могилы родителей впервые сам спустя недели, пока решалась моя судьба – детдом или опекунство нашего друга. Мне было все равно. Помню, что во время разбирательств я оставался с квартирантом и получал ежедневно небольшую сумму, которой мне хватало на проезд до кладбища. А еще я гулял по набережной и мог вернуться домой уже поздно, когда гасли даже фонари. Спустя около месяца друг сообщил мне, что я должен уехать. - Куда? – спросил я абсолютно безразлично, смотря перед собой и думая, что к маме и папе. Мне казалось, что место, в котором они находится, можно посетить физически – сев на поезд или автобус. - В Сеул. Это Корея. Мы нашли место, где тебе будет хорошо. Скоро за тобой приедут. И заберут тебя. Там присмотрят за тобой и научат кое-чему важному. Там ты забудешь про… ты понимаешь, про что ты забудешь. Все будет хорошо. Осталось лишь несколько дней. - А ты? - Я… Я помню, он потупился и ничего не ответил. Конечно, со мной он не собирался. Таким образом я оказался в Сеуле. Место, куда меня привезли… это… Это церковная школа. Уже семь лет или около того я живу на попечении моих опекунов там. Я должен пробыть там еще ровно два года, после чего имею право покинуть школу и обустроить себе жизнь самостоятельно. Но эту школу редко покидают люди. Все остаются и делают карьеру там. Именно карьеру. По церковной службе. Потому что там не дают образования, которое обеспечит тебе поступление в институт или даже колледж. Люди не имеют возможности покинуть эту школу, чтобы жить иначе. Какая-то ловко продуманная трясина, ловушка. Я имею очевидную карьеру священника. Мне нельзя пройти даже курсы вне моей школы. Не имею права. И сбежать нельзя – мне нет двадцати одного. Найдут, упекут назад или еще чего хуже. Я врал тебе. Что у меня есть родители. Что я живу иначе. Я просто узник. Узник даже собственных мыслей, потому что моя вера запрещает мне… Марк замер. Он поведал многое, и осталось только одно, чтобы Джексон мог решить его судьбу окончательно. Марк должен сказать ему о своих чувствах. Это внезапно оказалось сложнее, чем решиться на поездку в Китай с Джексоном. Он сразу засомневался и приобрел твердое намерение ничего об этом не говорить, однако поддался секундному порыву уверенности и, пока тот не пропал, быстро выпалил: - Я не имею права любить тебя. Но я люблю. И… Ты не можешь представить, насколько это отвратительно – чувствовать себя предателем или недостойным, осознавать собственное ничтожество, но наслаждаться громким сердцебиением в горле, когда я думаю о тебе. Я боюсь думать. Я думаю. Мне так… совестно за это. Еще и тебя мучаю своим идиотским поведением. Понимаешь? Иисусе, Джексон… Пожалуйста, останься. Я не могу просить. Ты можешь разочароваться во мне – я предаю свою веру из-за чувств, я врал тебе и делал тебе больно. Я заслуживаю твоего гнева, но… Пожалуйста, Джексона. Прошу тебя… Джексон выдохнул. И мотнул головой.