Табу

— Вот здесь я упал, — Джексон Ван потащил Марка за руку вдоль красивой набережной Хайхэ. Здесь необыкновенно светило солнце, совершенно не как в Корее. Даже воздух казался пропитанным теплом и особенным вдохновением, которое можно найти только в самом Китае или изучая китайскую культуру. — Я как сейчас помню это. И… Мне родители говорили, что прямо за рекой, за Амуром, уже Россия. Фактически, за несколько часов у нас есть возможность побывать в трех государствах. Здорово, правда? Ван свободно, в то же время с некоторой осторожностью и аккуратностью, обхватил чужую талию со спины и подошел к самому бортику, отделяющему сушу от реки, особенно разливавшейся в это время года. Марк нечасто что-то говорил, но внимательно и с удовольствием слушал Джексона. Тот говорил по-китайски значительно увереннее и свободнее, с ярко выраженной харизмой, из-за чего на него часто посматривали любопытные прекрасные девушки, гуляющие парами и впитывающие в себя все поступающее с солнцем тепло, словно запасая его. — Сто лет тут не был. Такое чувство, будто я впервые действительно научился жить и вдыхать всю эту свежесть, — Джексон с наслаждением вздохнул и прикрыл глаза, мысленно цепляясь за все вдохновляющее и радостное, что делает его счастливым именно сейчас. — Разве ты не чувствуешь нечто похожее? Джексон чуть сильнее сжал хрупкую талию, окутанную только в тонкую хлопковую футболку, на которой и находилась руки юноши, и теплый кардиган серого цвета, точно как и небо в дождливой в это время Корее. Ван доверился только органам чувств. Своим щекам, которые ласкал дующий от воды легкий и нежный ветерок; своим ушам, которые слышали обрывистую и эмоциональную китайскую речь отдыхающих вокруг; своему телу, которое ощущало, как мягко и нежно к нему прижималось чужое тело в хлопковой футболке; даже своему правому плечу, которое хранило на себе теплое прикосновение бледной чужойщеки. И он знал, пусть и не видел сейчас, что прямо над ним бесконечная безоблачная голубизна, а под ним — отражающая ее неустойчивая, прохладная вода, точно так же полная жизни, как и все вокруг. Джексон медленно открыл влажные глаза и посмотрел вдаль — на другой берег. Почему-то он внушал надежду, что все будет замечательно, если только действительно ждать это и надеяться на это. — Стоит ли мне бронировать гостиницу или покупать билет на обратный ближайший самолет? У нас еще есть время? Хотя я так хочу остаться здесь еще хотя бы на пару дней… Пропитаться прекрасным Китаем так, чтоб на всю зиму хватило, — Ван мечтательно улыбнулся и даже тихо рассмеялся, свободной рукой прикрывая губы, словно смущаясь. — Забронируй. Я не хочу уезжать, — Туан пожал плечами и, чуть повернувшись, крепче прижался к Джексону, кладя вторую руку ему на другое плечо, а нос располагая в области, где ключицы почти достигают зоны самого плеча. — Точно не сейчас, — тихо добавил, в свою очередь закрывая глаза. Он мало чувствовал природу вокруг него, не слышал людей и не видел внутреннего сияния неба — он просто потерялся во времени и в осознании, что сейчас он осознанно способен быть так близко с Джексоном и не шарахаться, не пугаться самого себя и еще какого-то наказания. Просто так случается, рано или поздно люди понимают бессмысленность собственных страхов или даже надежд. На смену боязни может прийти счастье, если только отпустить все эти глупые фобии, дать им уйти и оставить дверь открытой для чего-то другого. Более важного. — Определенно не сейчас, — согласился Джексон и в ответ обнял Марка крепче, прижимая и второй рукой прямо туда, где его сердце медленно сходило с ума, бившись так быстро. — Определенно не сейчас, — вновь повторил он и, подняв голову к небу, сглотнул, и его лицо озарила такая же яркая, как и небеса, улыбка. — Мы должны многое тут сделать. Выпить кофе в какой-нибудь уютной кофейне, побродить по ночному Хайхе, может, даже сгонять в Гуаньджоу или Пекин. А еще нужно срочно сходить и позвонить к тебе — в церковную школу. Тебе наверняка есть, что сказать. — Мне нечего сказать, — Туан вновь пожал плечами и крепко зажмурился, пытаясь действительно осознать, что все, происходящее сейчас, — совсем не сон, а, кажется, и вовсе реальность. — Те, кому надо знать, уже знают, что произошло и происходит. Те, кому нужно понимать, не потребуют объяснения моих действий или моих чувств. — Почему? — Джексон спросил с искренним любопытством и одной рукой повернул лицо Марка к своему, чтобы видеть все оттенки эмоций, случайно пробегающих по его лицу. — Ты чего? — Ван хохотнул и тыкнул своим носом тому в щеку, не понимая, почему тот щурится и жмурится с таким титановым усилием. Марк открыл глаза. Марк оглянулся по сторонам, не замечая и не желая замечать лицо Джексона перед собой. Марк посмотрел вверх — прямо в сияющую голубизну чего-то волшебного, далекого и необъяснимого, почти как и все их существование. — Ты помог мне понять кое-что, — Туан, все с большей силой осознавая свою правоту, в бессилии контролировать эмоции, снова закрыл и открыл наполняющиеся щекочущей влагой из-за ослепляющего солнца глаза. — Ты узнал мою историю, спокойно выслушал. Не сказал ничего философски гениального, до чего моя голова бы не додумалась. Но я понял. Я понял, что нет никаких религий и нет правил в нашей душе кроме тех, которые мы сами себе даем. Грех есть то, что мы считаем грехом, что мы чувствуем грехом. Это как любовь. Никто другой не скажет нам, любим мы или не любим. Но мы это чувствуем и понимаем, вот только что самостоятельно. Не навязанные кем-то еще пороки являются грехами, а то, что мы делаем нечто ужасное и плохое, против чего восстает наше сердце, и есть грех. Религии придумали люди, люди их создали. Люди могут их изменить, ведь жизнь никогда не была и не будет такой, какой существовала тогда, во времена зарождения всех священных писаний и законов. Я творю. Моя жизнь, мои мысли, моя работа и мое восприятие всего этого зависят только от меня. Рано или поздно мы умрем, и велик шанс, что мы оставим сердце несчастным. А я не хочу. Джексон, я люблю тебя, и я сам решил это, я чувствую это, — Марк посмотрел в глаза напротив и, поднявшись на цыпочки, осторожно накрыл чужие губы. Он увидел вкус свободы и почувствовал цвет счастья. И их небо продолжало сиять также ярко даже в самые пасмурные дни корейской холодной осени. Конец.