покричим в тишине

Саша открывает утром глаза не потому, что хочет, и даже не потому, что надо, а только из-за того, что за дверью истошно кричит отец, у которого, кажется, случился очередной приступ, а его жена (молодая, добрая, любящая и абсолютно ненастоящая) роняет что-то стеклянное и наверняка ценное, а потом начинает вторить крикам больного человека, на которого обещала никогда в жизни голос не поднимать. Ха. Ха. Ха. Хотя, наверное, она думала, что совместная жизнь прекратиться куда раньше. - Блядство! - крики красивой мачехи разносятся по всему дому, пробираясь во все щели и отверстия, забираясь под половицы и оседая там неумирающим напоминанием о боли, которая перманентно разносится по комнатам каждое утро и не выйдет отсюда никогда. Саша смотрит на петлю, повешенную на балку под потолком уже около двух недель назад. Смотрит, смотрит, смотрит и встаёт с кровати, откладывая долгое и счастливое время после жизни на завтра. Или послезавтра. Тут уж как получится. Она никому не интересным призраком выбирается из дома, на ходу застегивает куртку и улыбается как-то слишком довольно, когда понимает, что подвешенную за балку прерванную жизнь сегодня снова никто не заметит. Кир заболел, и в стенах абсолютно неродного университета Саша чувствует себя настолько ненужной, что начинает жалеть о своём утреннем решении. Через ткань кармана легкими покалываниями и порезами на бледной коже о себе напоминает припасенное лезвие, только вот идти куда-то абсолютно не хочется, и поэтому Саша тихо отвечает на вопрос преподавателя и получает заслуженную похвалу. И, честно сказать, ей уже тошно от этих слов и своих отличных знаний. Ребята за соседним столом смеются, и она жалеет, что на первом курсе не влилась в коллектив, а помогала очередной пассии отца с неожиданной свадьбой. - Кукушкина. Идёшь с нами в боулинг? Саша отнекивается. Улыбаясь, напоминает об умирающем отце, и машина, которая несётся по дороге с бешеной скоростью, так и манит к себе под колёса, но Саша сдерживает себя и поворачивает в сторону больницы, медленно переставляя ноги и на ходу закуривая. В стенах скопления боли её никто не встречает, как прежде. Никто не говорит ничего, даже отдаленно напоминающего слова о любви. И Саша одергивает себя, вспоминая, что попала в онкологию. Её тут уже год как никто не ждёт. И забытый кем-то из неряшливых медсестёр пузырёк с успокоительным так и просится в руки. И на этот раз она себя не останавливает, забирает маленький подарок судьбы и идёт вдаль по коридору. Палата три-девять-шесть-шесть, которая как-то слишком часто меняет своих пациентов. - Девушка. Вам помочь? - Саша смотрит на обратившегося, и на вид ему не больше тридцати. Улыбка на его лице абсолютно не вписывается в обстановку, она как будто вообще не отсюда, как и он сам. Зато вот Кукушкина могла бы стать достойным экспонатом этого места - молодая, разрушенная и настолько близкая к смерти, что уже никто не спасёт. - Нет. Я по старой дружбе зашла, - и она почти улыбается, замирая в тот момент, когда лезвие в кармане проходит по ноге, оставляя очередную отметину. Не особо больно, просто в этот момент в голове настойчиво звучит пора. Врач предлагает выпить кофе, говорит, что выглядит она, Саша, просто отвратительно, и сдержать слов благодарности у неё просто не выходит - слишком уж давно никто не был хоть немного откровенным с ней. Они сидят в буфете два часа, и её кофе остыл уже сотни раз. Саша смотрит на пальцы Димы (Дмитрия Ивановича, лучшего работника месяца, замечательного врача и счастливого семьянина, у которого под улыбкой спрятано столько черновой боли, что хватит на какую-нибудь небольшую страну в Африке), и они такие тонкие, такие бледные и побитые, что ей страшно. У него на шее два засоса, которые он даже не особо-то прячет. Под глазами - синяки. А под сердцем, она уверена, спрятана слишком больная история последнего года, которую он никому не рассказывает. Они говорят, говорят, говорят, и Саше не хочется возвращаться домой. Она даже рассказывает о своей подруге-петле, упоминает отца и без стеснения сообщает, что ей хочется как можно скорее расстаться со своей жизнью, вот только ещё по инерции немного страшно. Дима смеется в сжатый кулак, потом улыбается, и куда-то уходит, попросив подождать. А уже через пятнадцать минут они сидят на крыше какой-то многоэтажки, пьют вино и курят. И он обнимает её так сильно, что рёбра начинают болеть, но это та необходимая боль, которую так давно искала Саша. Та боль, которая на какое-то время душит собственную, душевную. Боль, льющаяся от чужих рук и затаившаяся в чужом сердце. - Я очень устал, знаешь. Только у меня вместо лезвия в кармане - пистолет в сумке, - и он улыбается. Так искренне, чисто и светло, как никто и никогда до этого. И в этот момент Саша понимает, что ей даже не хотелось спрыгнуть с этой черновой крыши. Не хотелось разбить бутылку и осколками вспороть себе руку. Не хотелось разбить голову о бетонную поверхность крыши. Она не думала об этом сейчас (и это немного пугает, по правде говоря, потому что в последний раз ничем хорошим это не кончилось). - Давай уедем? - она спрашивает вполне серьёзно, готовая сорваться в другой город или страну, и в сумке лежат деньги, и у неё есть ещё, только вот рядом с ней - лучший работник месяца, прекрасный врач и крайне несчастливый замечательный семьянин, который за пять лет совместной жизни успел возненавидеть свою жену и детей. И он никуда не уедет из этого южного города. Никуда. Останется догорать здесь. Именно это он ей и говорит. Саша трижды порывается его поцеловать, сорвать одежду и переспать с ним прямо здесь, на пыльной крыше, на глазах всего города, крича о своей боли и никчёмности. Только вот разрушать его не хочется. Слишком много человек пытались это сделать до неё. А они знакомы часа четыре максимум, и Кукушкина этого просто недостойна, на самом деле. Может, спустя дюжину встреч на этой крыше, он её поцелует. Может, спустя двадцать, они переспят. Но не сейчас. Все должно быть правильно. В этот день Саша впервые смеется за последний год, искренне улыбается и даже плачет. Заливаясь вином, вдыхая сигаретный дым и почти пропавший аромат духов Димы. А потом они расстаются, и объятия такие крепкие и родные, что уходить совсем не хочется. Только Саша все равно уходит - к себе домой. И Дима тоже уходит - к любящей жене и детям. И они встречаются лишь через неделю - Саша приходит в слезах, и у входа в больницу стоит Кирилл, меж пальцев которого зажата сигарета. Саша просит позвать Дмитрия Ивановича, говорит передать, что это девочка-с-крыши, и когда она видит его, легче, черт возьми, не становится. Они стоят молча минуты две, а потом, стерев слезы, она говорит "Я похоронила их всех, всех, Дима", и в этот момент она становится готова. Эти объятия напоминают прощание, и любая машина на дороге уже не несла бы с собой сомнения - только не особенно скорую смерть, и Саша уже готова уйти, убежать и покончить со всем этим, только вот Дима так отчетливо произносит "Не смей", что на секунду становится страшно. Кирилл заходит тогда, когда лучший врач больницы просит Сашу прийти к нему домой когда ей будет удобно, и даёт свой адрес. Кир только кивает головой, ничего не говоря, берет Сашу за руку и забирает листок с улицей и номером дома, а после уводит её, свою близкую подругу, подальше от гребенной онкологии, отводит к себе домой и укладывает спать, даже не пытаясь успокоить. Саша засыпает быстро (спасибо таблеткам), и Кирилл быстро набирает сообщение Дмитрию Ивановичу, в котором просит не разрушить её до основания, иначе он ему "оторвёт его ебанную голову". И этой ночью спокойно спит только мачеха Саши, у которой теперь есть квартира в центре города, - и никто больше.