покричим в тишине

Сена стремительно переступает тот самый порог прекрасного юношеского возраста, когда девочки рисуют себе психические расстройства в заметках телефона, отмечая все новые и новые симптомы, которых на самом деле нет. Она меньше волнуется, больше держится за руки и еще больше отдает любви, чем прежде - и ей кажется это правильным. Жизнь постепенно налаживается (или же это просто очередная ступень, где вместо диагнозов появляются поводы слезть с окна и сходить в магазин за хлебом?) Сена переходит от саморазрушению к оружию массового поражения, и теперь в ее ладонях не только пепел собственной души, но и еще несколько родных чужих горсток, и чернота медленно расползается от кончиков пальцев по телу, пролезая в сердце и легкие, оседая там никотином. Она медленно, но верно убивает себя, и переходит от психического воздействия на душу к физическому - на тело. Это проще, менее затратно и, на самом деле, не требует большого количества мыслей и слез. Сена ночами смотрит в потолок, но больше не видит причудливых узоров и лиц, в темноте ей не мерещатся расплывчатые образы изуродованных людей и животных, тянущихся на свет, - и так, вроде бы, жить проще, но без страхов человек обезличивается, и от этого становится по-настоящему страшно. Сена каждую ночь открывает заметки на телефоне, выискивает среди случайно записанных фраз ту самую, старается раскопать в куче слов что-то действительно нужное, только вот усталость кажется невыносимым грузом, как и пустые страницы в ворде, которые никогда не наполнятся смыслом. Она просыпается - учится - держится за руки - учится - смотрит в окно - курит - курит - курит - ложится спать, и весь этот круговорот из табака и мелькающих лиц кружит голову. Сена находит достаточно смешным то, что ее выброшенную на страницы душу все еще читают, находят интересной, разглядывают под микроскопом и немного восхищаются, но каждую ночь она мечтает, чтобы хоть кто-нибудь хоть один раз в ее никчемной жизни зачитал ей наизусть небольшой отрывок этой самой души, посмотрел в глаза и сказал, что действительно ценит все это. А потом она засыпает, и чудо снова н е с л у ч а е т с я. У нее творческий кризис души затягивается на два года, пальцы забыли боль от вечных скитаний в поисках смысла существования, зато прекрасно помнят, как правильно оформить научный труд, который никому и интересен не будет. Сена пишет, на обрывках бумаги, на чужих тетрадях, на любимых руках пеплом от чьих-то душ, и легче не становится. Потому что она все еще не может войти в колею, принять себя такой, какой есть и смириться с тем, что как раньше уже не будет. Это слишком сложно для понимания. Сена больше не боится темноты - она не смотрит в сторону отсутствия света (наверное, поэтому у нее проблемы с самокопанием и написанием действительно больных строк). Сена больше не ищет диагнозы и симптомы к ним в интернете (потому что сейчас слишком многое действительно может оказаться правдой) Сена больше не пишет (но она делает первый шаг и подносит спичку к непроглядной темноте внутри себя, натыкаясь на первого человека в этом царстве и, возможно, скоро пойдет вперед). Сена все еще ниже плинтуса, на котором выгравировано "ничтожество", но она больше не пытается тянуться наверх и подняться в чужих глазах (да и в своих, собственно, тоже).