я могу забрать твою боль?

      Солнце уже высоко, а впереди лишь пустынная дорога и темнеющие деревья. Льюис еле идёт за Барнсом, которого, кажется, словно гончую, спустили с поводка: он без устали бодро шагает уже который час, изредка оборачиваясь и подгоняя девушку. Хилд жалеет, что доверила рюкзак Баки, ведь внутри была хоть какая-то еда. А теперь он неизвестно где, лежит среди гор снега или в бункере.       Джеймс старается показать спутнице, что унывать нельзя. А плечо жутко ноет и тянет из-за раны, он ощущает внутри металлический осколок, вгрызающийся дальше в плоть неведанным ему образом. Папку держит в бионической руке, чтобы та ненароком не вывалилась по пути, ведь живая рука уже вся промёрзла, и ее он не ощущал. Ноги кажутся ему чужими, огромной силой воли он передвигает их. Хилд догоняет его и указывает на чёрный дым немного в стороне от дороги. — Пойдём, — она тянет его к деревьям. — Если это какой-то загородный дом, то нам очень повезло! Пойдём же.       Барнс подчиняется и плетётся за почти бегущей девушкой, которая, подгоняемая мыслью, что скоро будет тепло и сытно, получила новую порцию энергии и сил. Она петляет между редкими деревьями, а Барнс от голода и изнеможения порой принимает и её за низкий ствол, такой прямой и худой.       На поляне виднеется маленькая избушка, именно она. Домом это никак нельзя назвать. Из широкой трубы на косой крыше валит густой дым. Хозяин дома. Льюис бежит к двери, но прямо в сантиметре от неё замирает. Барнс, глухо и часто дыша, останавливается около неё, с подозрением смотря на толстую тяжелую ручку. Словно спрашивая разрешения, Хилд долго смотрит Джеймсу в глаза, от нерешительности переминаясь с ноги на ногу (а может, просто холодно). Тот, едва нахмурив брови, кивает, поднося правую руку к креплению с ножом чуть ниже бедра. Выпрямляя плечи, будто это ей поможет, Льюис стучит металлическим кулаком в дверь. Стук разносится в тишине, кажется, на весь лес, всех уведомляя, что они прибыли.       Дверь им открывает высокий, даже выше Барнса, худой мужчина. Он недовольно смотрит на пару, замечая металлические ладони, торчащие из рукавов. Джеймс, еле слышно выдыхая: «Опять мне», бросает папку Льюис (та еле успевает её поймать) и толкает хозяина в грудь внутрь дома. Хилд возмущенно сопит, но дверь за собой закрывает. Связанный и оглушённый мужчина лежит комком в углу избы, а Хилд и Барнс гневно кричат друг на друга: Джеймс почти занёс над хозяином нож, но девушка перехватила его руку, встав между ним и почти жертвой. — Ты его не убьешь! — отрезает Льюис. — Убью, — Баки повторяет за своим сознанием, которое ехидно хихикает. — И ты мне не помешаешь. — Нет, — девушка перехватывает его за руку и откидывает к противоположной стене. — Ты больше никого не убьешь. — Это необходимо! — оправдывается Барнс. — Неужели? — ни тени улыбки или смеха, даже бровь не подняла. Удивительно. — Тебе ли не знать, что убивать иногда необходимо? Не ты ли убивала по приказу Гидры? Не на твоих ли руках кровь невинных людей? И это ты сейчас говоришь мне о ненужной смерти? — Барнс удивлённо, но в то же время жалостно смотрит на суровую и серьёзную девушку, задавая те вопросы, на которые не хочет получать ответы. — Я знаю. Всё знаю. И это я убивала, и это на моих руках кровь. Но это было раньше! Больше никаких убийств! — голос девушки срывается на крик и резко превращается в хрип. — Ни я, ни ты больше никого не убьём.       В итоге Барнс сдаётся, и жизнь бедняге-мужчине оставлена. Правда, так и не развязывают руки, ещё и повязку на глаза надевают, чтобы он их не сдал властям. При мимолетном контакте в двери он навряд ли детально запомнил их внешность. Льюис на всякий случай садится в метре от него, втыкая нож на четверть в матрац. Барнс гладит рукой кожаную обложку папки, обводя пальцем ровную, не тронутую временем звезду. То, что он прочитал ранее, взбудоражило его, заставило задуматься и на секунду остановиться. А ещё он боится. Боится не столько не найти ответы, сколько найти не то, что ищет. Вдруг ему нельзя помочь? Вдруг от Зимнего уже не избавиться? «Не избавиться. Ты что, думал, всё так просто? Ага, конечно. Сейчас прочитаешь заклинание, я завизжу и исчезну в синем пламени. Ага». Барнс слышит, как скрипят от негодования его зубы, как кулак с противным шелестом разжимается. Только не сейчас. Не здесь.       Льюис внимательно смотрит на секундный всплеск Баки и настораживается: неужели опять? Нож оказывается у неё крепко зажат в левой ладони, а правая сжимается под прямым углом, ожидая удара. Она ведь помнит мини-схватку в её квартире, помнит, как у неё на горле сжимались тисками металлические пальцы, перекрывая доступ кислороду. Помнит и более ранние драки с Зимним, там, в Мидлсбро, на улицах её родного города. И в Нью-Йорке, когда она и вправду чуть не погибла, только благодаря какому-то мужчине Зимний переключился с неё на другую цель, предоставив разбираться команде. Там в лесу ей просто повезло, запрыгнув на него и вдавив в мёрзлый снег, неожиданность сыграла ей на руку.       Барнс снова морщится от боли в плече. Отворачиваясь от взгляда (он чувствует на себе её испытывающий взор) Льюис, он осторожно стягивает жилет, расстёгивая рубашку и снимая крепления с предплечья и плеча. Место чуть дальше ключицы распухло и покраснело, кровь запеклась вокруг тёмно-алой коркой, приходится отрывать её от плоти вместе с маленькими кусочками кожи и мяса. Часть пули видна, блестит под огоньком нескольких свеч. Джеймс еле дотрагивается до раны и тут же дергается и скулит: невыносимо больно, даже для него. Хочет снова попробовать, но властный голос его останавливает: — Не трогай.       Чувствует прохладные руки у себя на плече, более холодная (понимает: бионическая) отодвигает его голову вбок, чтобы лучше видеть рану. Разглядывает пару секунд, и вот она уже около хозяина дома, сидит перед ним на корточках, о чем-то спрашивая по-английски. Мужчина шипит и отвечает ей на русском, Барнс различает ругательства. — Что ты хочешь? — он поворачивается к подруге. — Он тебя не понимает. Как и ты его. — Мне нужен спирт и бинт. И какая-нибудь деревяшка.       Баки повторяет просьбу Льюис на русском, замечая, как мужчина сжимает губы, а потом удивлённо улыбается, когда он просит его о последнем. Следуя указаниям, переведённым Барнсом, Хилд достаёт из тусклой и ржавой аптечки за свечкой сероватый бинт и ополовиненную бутылочку спирта. Вместо деревяшки мужчина предлагает толстые карандаши, сгодится и это. Льюис кладёт пишущий предмет в рот Барнса, вспоминая ужасные моменты очистки. Опрокидывает бутылочку, поливая бионическую ладонь, затем отодвигает вбок голову Джеймса и без знака или даже мимолетного кивка лезет тонкими пальцами ему в рану, пытаясь достать пулю. Хлипкий карандаш скрипит, вот-вот сломается, поэтому Льюис спешит. Не обращая внимания на дрожь (не только Барнса, но и свою), ухватывается за металлический осколок, тянет наружу, чувствуя, что прижившаяся и сроднившаяся плоть его не отпускает. Рывком достаёт, откидывая в сторону, и сразу же выливает почти весь спирт на окровавленную конечность Баки. Тот мычит, и карандаш с щелчком ломается, крик солдата наполняет маленькую избу. Хилд старается как можно быстрее забинтовать туже руку, но материя раз за разом становится алой. Слой бинта превышал сантиметр, и только тогда девушка успокаивается, потому что сероватый материал остаётся таким же, а не кровавым. — Вахта или сон? — кидает ей Джеймс, когда Льюис машет головой, засыпая у стены в вертикальном положении. — Первое, — сквозь зевок отвечает она. — Так что ты можешь выспаться. И не беспокойся, если будут мучить кошмары или Зимний опять нагрянет, — я разберусь. — Видя тебя, я советую второй вариант. Да мне всё равно не спится. — Как хочешь. Да и мне, по правде говоря, не уснуть сейчас.       Хилд придвигается к солдату ближе, а когда узнает, что тот сидит на холодном полу, возвращается на кое-как согретый матрац и хлопает ладонью по месту рядом с собой. Нехотя Барнс присаживается рядом, кидая взгляд на лежащую теперь так далеко от него папку. — Мы с тобой прям калеки. У обоих оторваны конечности. У тебя левая, у меня правые, — тихо смеётся Льюис, ударяя кулаком в металлическое плечо Баки. Звон наполняет избу, и связанный мужчина нервно ворочается во сне. — Да, мы многое пережили, — соглашается Барнс. — Столько боли… — грустно дополняет Хилд. — Столько бессмысленных страданий. — Почему бессмысленных? — Порой страдание — это лишь страдание. Оно не закаляет характер, не делает тебя сильнее — только причиняет боль. Поверь, это наш с тобой случай, — девушка опускает голову на стальное плечо мужчины, шутя про себя, что любая женщина хотела бы такого плеча рядом с собой. Твердого, мужского. — Ты права, — Барнс вздыхает, глядя на серую макушку рядом с щекой. — Права… Столько всего накопилось. — Да только, кажется, у тебя переизбыток, — Хилд не поднимает взгляда на мужчину, закрывает глаза, чувствуя, что скоро заснёт. — Поделишься? — Что? — он непонимающе склоняет голову. — Ну, я могу забрать твою боль? Хотя бы половину? Могу облегчить свои страдания? — Можешь. Конечно, можешь.       Барнс поворачивает голову и целует девушку в макушку, вдыхая уже сроднившийся ему запах ванили. Льюис тихо сопит у него на плече, поначалу он боится шелохнуться, вдруг она проснётся. Потом уже аккуратно кладёт ее на матрац, подворачивая её не очень длинные ноги, чтобы они не лежали на холодном полу. Сам задувает все свечи, кроме одной, у которой садится вместе с папкой, открывая на странице записей доктора. Ему предстоит долгое чтение. Надо запастись терпением. Барнс нетерпеливо перелистывает страницы, ища нужную. Застывает, найдя их, разглядывает свою фотографию. Не похож. Ну совсем. Будто другой человек. Никак не он.