я могу забрать твою боль?

      Льюис находит себя в позе эмбриона у стены, ноги поджаты под себя, а руки где-то под курткой: невыносимо холодно. Она смотрит вниз, понимая, что спала не только на своём матраце. Под своим ещё и матрац Барнса, зачем только? Связанный хозяин дома по-прежнему лежит в углу, прижав голову к плечу. Выглядит не очень. Девушка растягивает губы и ищет глазами Барнса. Его здесь нет. На полу у наполовину выгоревшей свечки лежит папка, огрызок от карандаша и царапина на деревянном полу. Хилд выходит за дверь, находя Джеймса у стены. Он даже не услышал, как она подошла. Солдат хренов. Сидит, подпирая брёвна, прямо перед ним широкая бочка с водой. Значит, охраняет. Со стороны леса заметить его просто невозможно — бочка сыграет свою роль великолепно. А если враг нагрянет с другой стороны, то тёмная одежда Баки сольётся с деревянной стеной. И снова он успеет убить недруга. Убить. Девушка морщится при этом слове и присаживается на корточки рядом с Джеймсом. — Ты хотя бы спал? — толкает его в плечо, замечая тёмные круги под глазами и сонный вид. — Минут восемь. Тебе нужна охрана, — открывает глаза, словно и не спал, даже не смотрит на неё, предпочитая вглядываться в просветы между деревьями. — Но мне не нужна охрана. Неужели я не могу за себя постоять? — Хилд приподнимает бровь и смотрит на мужчину взглядом «ты-же-сам-знаешь-что-это-не-так» — Всё равно. Бдительность спасла немало жизней. Она всегда нужна. — Ты прочитал дело? — Да, не всё, конечно, но… потом дочитаю. — И? Что будем делать? — Льюис встаёт, возвышаясь над ним горой, пытаясь хоть как-то добиться от него больше девяти слов. — Вот, — Барнс протягивает ей листок с написанными фамилиями. — Для начала найдём их. — Крейсер, Поляков, — Льюис с трудом читает русскую фамилию. — Дубков и Карпов. Пока четверо? — Да, если от них ничего не добьёмся, то найдём других. Уверен, причастных много.

***

      Хилд как может поспевает за Барнсом, который почти бежит впереди. Снова как в тот раз, когда они только шли к бункеру, когда Барнс надеялся найти ответы на все свои вопросы. И не нашёл.       В рюкзаке за спиной Льюис звонко перестукиваются баночки со спиртом и кукурузой — единственное из еды, что она нашла в той берлоге. Да помятая пачка денег, забранная у мужчины. До ближайшего города не менее десяти километров — в четыре или пять раз меньше, чем до бункера, так что путешествие будет более лёгкое, чем в тот раз. Утешает себя как может. Потому что холод уже проникает под плотно застёгнутую куртку, как бы она не пыталась зажаться руками и согнуться. Пару раз она останавливалась у дерева просто потому, что не могла дальше идти. Опираться на одну ногу, которая не знает усталости, вообще ничего не знает — немного глупо. Тащить за собой отмороженную живую ногу — глупо. Да и на одной далеко не ускачешь. Хилд видит, что Барнс тоже замёрз, как старательно он этого не скрывал бы.       Пистолеты надёжно держатся на креплениях за спиной мужчины, а у Льюис только два ножа — его и её. Пистолеты ей не отдал. Вроде и не потому, что не доверяет. Она и ножами справится. Не чувствует кончиков правой руки, а ещё и ног, плеч и шеи. Холодно. «Ничего не холодно, ты выдержишь. И не такое выдерживал». Баки закатывает глаза и надеется, что это просто мимолётное замечание, и больше Зимнего не будет. Молчит пока что. «Пока что».       Девушка сидит на расчищенном от снега месте у дерева, растирая предплечье и лодыжку. Боли нет до тех пор, пока о ней не вспоминаешь. Как только приходит мысль: «О, уже не больно», так сразу пронзает тебя яркой вспышкой мучений. Думал, отделался от меня? А нет, я тут. Льюис смотрит снизу вверх на мужчину, который сожалеюще глядит на неё. Считает слабой. Точно, слабой. Не смогла быстро выбраться из бункера, чтоб ему не пришлось бросать её. Не смогла убить того человека только потому, что слабая. Но она не слабая. «Мои принципы не делают меня слабой», — губы беззвучно шевелятся, но не произносят ни звука.       Барнс протягивает ей руку, но она отмахивается и встаёт сама, опережая его в этот раз, идёт впереди. «Убей». Быстро моргает, пока наваждение не пройдёт, ведь, кажется, его руки потянулись к пистолету, чтоб навести дуло на затылок и безжалостно нажать указательным пальцем на курок. Как он делал всегда. «Убей, пока не поздно». Барнс хватается ладонью за ствол дерева, ища опору, чтобы не упасть. Нет. Он не сделает этого. Не сейчас, не так, как этого хочет Зимний. «Значит, всё-таки сделаешь это?». Усмехается, потому что удаётся вывести из себя, заставить подумать о запретном. Он не хочет её убивать. А надо бы…       Хилд чувствует неладное: Барнс давно бы догнал её и указал на место позади себя, а он медлит. Она оборачивается и замечает его у дерева, где она сидела пару секунд назад. С закрытыми глазами и опущенной головой. Снова?..       Она медленно приближается к нему, боясь внезапной атаки. Не шевелится. Кладёт ладонь ему на лоб, пропуская сквозь пальцы мокрые от снега и пота (хотя ужасно холодно) пряди, и Баки будто оживает. Благодарно кидает взгляд и убирает её руку, делая шаг вперёд. Идёт, даже не оборачиваясь. Знает, что она не отстанет.       Когда сил идти уже нет, рюкзак почти пустой (за исключением той баночки спирта) и ноги вконец онемели, в ста или чуть больше метрах перед ними показывается широкий баннер с коровой. Значит, и до города недалеко. Льюис настолько чувствует себя разбитой, что даже головы не поднимает, полагаясь на Барнса. Идёт за ним, разглядывая только широкую спину и выпуклости от пистолетов. Город встречает их только пустынной дорогой, тем баннером и длинным низким зданием. — Идём? — спрашивает Льюис, догоняя остановившегося Барнса. — Остановимся здесь.       Он даже не может возразить или банально ответить — он думает. Передышка им необходима, как кислород. Поскорей бы они разобрались уже с теми людьми. И по домам, как обычно говорят. Да вот только у него нет дома.       Они решают переночевать здесь, а потом уже двинуться на поиски. В горле кошки скребут и мяучат, требуя еды или хотя бы воды, нога и рука замёрзли и ноют, даже протезы кажутся не такими, как раньше, будто не своими, и управлять ими тяжелее обычного. Джеймс просит достать Хилд свои документы, та округляет глаза: понятия не имеет, где они. — Не говори, что потеряла их, — шикает он на неё. — Мы можем и без них обойтись.       Баки хмурится (кажется, это его привычное выражение лица) и сам стягивает с плеча девушки рюкзак. О чём-то разговаривает с девушкой на регистратуре, и снова Льюис ни слова не понимает. Почему в Гидре её не научили говорить на нескольких языках? Да потому что от неё это не требовалось. Наведи дуло на лоб, пальчиком нажми на курок, всё. Машина для убийств.       Номер даже меньше, чем могло представить воображение. Комната, заменяющая и спальню, и кухню, дверь в ванную. Хилд кидает рюкзак на пол и ложится на кровать, с непривычки замирая в одной позе. Слишком мягко, чудится, вот-вот, и она провалится, проснётся на жестком полу в бункере, а всё это окажется просто сном. Барнс снимает жилет, оставляет его на краю кровати и идёт в ванную, нервно оглядываясь на закрытую дверь, точнее, на того, кто был за нею. Никак не может привыкнуть, что действует не один, что с ним есть ещё кто-то помимо него самого и винтовки за плечом. Непривычное чувство нахождения рядом с собой ещё одного человека. Крепления летят на светлую плитку, пистолеты располагаются на низкой тумбочке, на сушилке для полотенец он замечает два белоснежных халата и щурится от слишком давящей белизны. Он привык к чёрному. Если не к нему, то просто к тёмному. Бинт летит в маленькую серую мусорку у угла ванной, кожа у раны вспухла. Кожа посередине уже розовая, будто это двухнедельный шрам. А по краям ещё осталась запекшаяся и обуглившаяся кожа, багряно-грязная и противная. Отрывать её надо, но больно. Боль заставляет почувствовать его человеком, ведь так долго он не чувствовал совсем ничего. Щемящая пустота высасывала его изнутри, поглощала органы, выплёвывая их обратно тёмными сгустками тьмы.       Льюис тянется к рюкзаку и достаёт оттуда дело Барнса. Листает. Так хочет понять хоть слово, но узнаёт лишь записи на английском у фотографий протезов. Везёт ему, читать может. Везёт. Она приглушённо смеётся, вникая в смысл сказанного ею. Повезло в чём? Только в том, что он знает больше языков? Да это просто зависть. Но его судьба несколько хуже, чем её, и завидовать здесь нечему.       Хилд смотрит, как Барнс, грозное оружие Гидры, выходит из комнаты в белом пушистом халате. Кусает себя за щеку и приподнимает бровь. — Халатик? Серьёзно?       Он даже не отвечает. Как всегда. Лишь кивает, что её очередь. Повязка на руке липкая, но сухая, отрывает бинт, на материи остаются кусочки плоти, и девушка хмурится, потому что противно. Про боль уже можно забыть, привыкла. Просто противно. Включает воду, по привычке прокручивая вентиль с холодной. Вспоминает, что уже так не делает и добавляет горячую, но холодной не убавляет, ей хочется ощутить этот холод и мурашки на коже, как собьётся дыхание. На запястье и ладони внешней стороны проглядывается несколько веснушек. Она смотрит на протез, проводит пальцами живой руки по пластинам до самого плеча, где ощущает бугристый шов, место, где соединяется металл и плоть. Безрукая и безногая девчонка. Как мерзко. С силой сжимает металлические пальцы, опуская голову и смотря на свои ноги. На левом колене синяк, синяк ещё ниже, потом ещё, уже у самой стопы. На лодыжке длинный синий след от двери бункера, где она застряла. Где он бросил её.       Поднимает голову, но перед ней уже не ванная комната, а тёмное помещение с клетками. С солдатами. Ощущает давящий металл на шее, дёргается, но её сдерживают. Перед ней, метрах в трёх или четырёх, стоит Джеймс. Нет, не Барнс, а Зимний Солдат. По взгляду это понять очень легко. Холодно. На ней даже не одежда, а рваные лохмотья, из широких рукава и штанины выглядывает тёмный металл, но он не такой, как в реальности, а какой-то… чужой. Она не чувствует его. Будто просто приклеили куски железа. Её пихают вперёд, и она падает, потому что не может удержаться на ногах. Волочет за собой протез, невероятно тяжело, живая нога болит, а бионическая не слушается. — Дерись.       Грубый голос сбоку отдаётся эхом отовсюду, проникая в уши, в нос, в глаза и слегка приоткрытый от страха рот. Проникает в каждую клеточку тела, поневоле заставляет подчиниться.       Льюис кричит и находит себя уже в ванной, сжавшейся у самого угла. Дверь еле сдерживает натиск ударов, крик Барнса её будоражит и будто отрезвляет, и Хилд выскакивает, накидывая на себя второй белый халат. — Что случилось? — она вдыхает для уверенности больше воздуха и открывает дверь. — Ты кричала, — отрезает Джеймс и заглядывает внутрь комнаты, проверяя, нет ли там кого. — Ударилась о ванну. Непривычно просто, — улыбается она и хочет прикрыть дверь, но Барнс не даёт этого сделать. — Успокойся, всё нормально.       Она толкает его и прикрывает дверь, с вздохом оседая по ней вниз. Пронесло. Вытирает левой рукой испарину со лба, всматривается в запястье и ладонь, где отчётливо высвечиваются крохотные пятна. Веснушки. На побледневшей коже как никогда явственно их видно. — Врунья, — шепчет Джеймс, садясь на кровать напротив ванной и вертя в руках нож. Думает, он не догадается. Держит нож в руке, так, на всякий случай. Не уверен, что с ней всё в порядке, вдруг она такая же. И внутри неё тоже сидит другая версия её самой.       Спустя пять минут, когда психика её более менее приходит в норму, Льюис выходит из-за двери. Краем чувствует на себе взгляд мужчины и нервно передёргивается. Не хватало ещё того, чтоб он начал её в чем-то подозревать. Хилд мысленно откидывает варианты её предательства. Она его бросала? Нет. А он её да. А она на него нападала? Нет. Он на неё да. Пока и этого хватит.       Постель такая мягкая, и даже мысль, что все взаправду, не даёт расслабиться. Даже то, что она уже лежала здесь, и ничего не произошло, не успокаивает её. Льюис подкладывает руки под голову и прикрывает глаза, понимая, что наконец в силах заснуть. Кровать тихо скрипит второй раз, когда Барнс ложится рядом с ней. Хилд знает, что под подушкой уже нет её ножа, и в случае нападения (очередного) она не сможет даже навредить ему. Зимний прикроет ладонью дыхательные пути, и всё. Или сломает шею, тоже вариант. — Не бойся. Не убью я тебя, — он словно читает её мысли. И голос не суровый, как всегда, а даже… обиженный. — Я и не боюсь, — не шевелится, хотя врёт, сама об этом знает. — С чего бы мне бояться?       Он не отвечает. Комнату наполняет лишь тиканье часов. Льюис на мгновение приоткрывает глаза и тут же их сжимает. Ей хватило и той доли секунды, чтобы рассмотреть их. Квадратные, маленькие, в широком чёрном ободке. А цифры маленькие, еле проглядываются. Не помнит, как засыпает, но кажется, что и не спала вовсе: стрелка часов почти и не сдвинулась. Назойливый свет бьёт в лицо через окно, не имея на пути никаких преград. Приходится зашторить высокое окно, а так не хочется вставать. Засыпает в той же позе, подложив ладони под затылок. Слегка влажные пряди липнут к шее и щекам, но это ничего. Можно потерпеть. Когда снова просыпается, нет никакого наслаждения ото сна — будто просто закрыла глаза на пару секунд. Зато левая ладонь отдаёт противной скулящей болью. Вытаскивает её и кладет на живот. Больно. Боль всегда рядом, куда бы она не пошла. Гидра отняла у неё всё: семью, жизнь, даже саму себя. Забрала личность без возвращения. Но только разве Гидра в этом виновата? Сомневается. Если не эта нацистская организация, произошло бы что-нибудь другое, она уверена. Теперь у неё есть лишь вера. Крохотная надежда, что всё наладится. Что она вернётся домой, будет часами напролет разглядывать те фотографии в старых альбомах, что ещё не увидела. Надо лишь продолжать верить.