Видящий

      Боль. Единственное чувство, ставшее для Гарри хоть каким-то ориентиром. Было время когда он её не чувствовал, — как правило находясь без сознания, — и время когда Беллатриса его «обучала».       Будь Белла верующей, она бы точно поклонялась какому-нибудь египетскому богу боли. Женщина полностью ей отдавалась, испытывая ту степень наслаждения, которая выходит за грань понимания обычного человека. И как истинный последователь она стремилась обратить в свою веру как можно большее число людей, как ребёнок радуясь каждому, кто разделяет её страсть. Таких ненормальных были единицы. Точнее всего двое, что не удивительно. Но вот что до глубины души поразило Гарри, так это имя человека, о котором Беллатриса рассказывали едва ли не с большим восхищением, чем о своём Лорде. Одним из двух несчастных оказался Фрэнк Лонгботтом, отец Невилла. Он единственный, по словам пожирательницы, кто показал истинную силу и волю к жизни, кто не сломался под натиском круциатуса и до самого конца не издал и звука. Первый маг, кто был близок к победе над ней и второй, заслуживший её своеобразного уважения. Дикость, но в этом была вся Белла. Вначале запытать человека до потери разума, а потом запоем рассказывать, каким он был сильным и достойным уважения волшебником.       Вторым кандидатом в адепты культа боли стал сам Гарри, и он был недалек от того, чтобы стать отличником, если в том аду, что устроила ему ведьма, существовала хоть какая-то система оценок.       Беллатриса наглядно показывала какой разной может быть боль: резкой, тягучей, обжигающей, ослепляющей, туманящей разум, сконцентрированной в одной точке — настолько сильно, что Гарри готов был сам себе отрезать часть тела, подвергнутую истязанию, лишь бы прекратить страдания, — или же проникающей в каждую клеточку организма так глубоко, что начинало казаться, что она была там всегда и никогда не уйдет.       Каждый день начинался с изучения нескольких новых заклинаний. Белла подробно объясняла теорию, демонстрировала движения палочкой и преступала к практической части, после которой следовали вопросы по пройденному материалу. Если Гарри допускал ошибку, чаще всего он просто не был в состоянии ответить, — следовало наказание. Всегда crucio.       Приходя в сознание, Гарри обнаруживал, что за время пока он был в отключке, кто-то оказывал ему помощь: сращивал кости, заживлял порезы, давал восстанавливающие зелья, некоторые из которых Гарри узнавал по характерному привкусу во рту. Этого человека Гарри возненавидел очень скоро. Без его лечения, мучения не продлились бы слишком долго, и парень забылся бы вечным сном. Но волшебник был профессионалом своего дела и уроки продолжались.       Круги перерождения. Так однажды описала происходящее Беллатриса.       «Быть может я на самом деле умер, и попал в ад?», подумал однажды Гарри. В этом был смысл, и пусть он сам ничего ужасного за свою жизнь сделать не успел, но из-за него погибло немало людей. Если это его наказание, то он признавал: заслуженное.       Волан-де-Морт тоже о нём не забывал. Он приходил в те редкие моменты, когда Гарри давали возможность прийти в себя, оклематься.       Эти часы, не смотря на отсутствие пыток, оказались самыми тяжёлыми. В присутствии волшебника у парня больше не болел шрам, но появилось новое, ещё более неприятное чувство. Будто внутри его тела находилось нечто чужеродное и одновременно с этим близкое, и оно стремилось покинуть его. Чувство потери, возникающее при этом, было столь острым, что хотелось кричать в полный голос. Каждая минута, в присутствии Тома, становилась невыносимой, лишала возможности связно мыслить. Волшебник, словно прекрасно зная об этом, никуда не торопился — усаживался в наколдованное кресло и начинал задавать вопросы.       Волан-де-Морта интересовало всё. Абсолютно. Каждая мелочь из жизни Гарри, начиная с самых первых воспоминаний. Гарри толком и не понимал, о чём его спрашивают, а Том не нуждался в связных ответах, но стоило ему чем-то заинтересоваться, как на парня волна за волной обрушивались события прошлых лет. Настолько яркие и детальные, будто с тех пор прошёл всего лишь день. Он не мог думать ни о чем другом, пока Тёмный Лорд копался в его голове, по кирпичу разбирая не самые приятные фрагменты его памяти, о которых он предпочел бы забыть, но которые вынужден был переживать заново.       После нескольких сеансов в голове Гарри поселилась странная в своей извращённости мысль: он всерьёз задумался о том, что предпочёл бы проводить время с Беллой, лишь бы Волан-де-Морту наскучил просмотр его жизненных перипетий.       Ментальный допрос не мог длиться бесконечно и настал момент, когда у Гарри просто не осталось хоть сколько-нибудь важных воспоминаний. Парень хотел было вздохнуть с облегчением, но Тому похоже понравилось развлечение и он перевёл его на новый уровень. Он стал транслировать в сознание Гарри обрывки своей жизни.       Так Гарри узнал о годах, проведённых Томом в приюте. Об одиночестве, отчужденности, непонимании и страхе со стороны взрослых и сверстников. О волнительном моменте, когда к нему пришли из Хогвартса и сказали, что он, действительно, особенный, и как это стало очередной ложью. О школьной жизни, где он должен был доказать самому себе, что он и правда отличается от остальных волшебников.       В голове Гарри всё смешалось, он запутался и не всегда мог понять, какое из воспоминаний принадлежало ему, а какое Тому. Волан-де-Морта это забавляло, но видимо его не устраивал расклад, при котором Гарри Поттер забудет, кем является, и волшебник перестал использовать легилеменцию. Более того, пропали вообще все негативные ощущения, которые появлялись когда Том входил в камеру.       Парень не верил, что волшебник решил оставить его в покое и готовился к худшему. Тёмный маг вновь удивил. В один из дней он рассказал о причине, из-за которой развязалась война.       Волан-де-Морт рассказал о магии. Силе, что ставила волшебников выше магглов. Могуществе, воспринимаемом магами как что-то само собой разумеющееся. Магия для него была всем. Он ей восхищался, он за неё искренне переживал, он жаждал познать все её нюансы и направления.       Слушая его нельзя было не начать испытывать те же чувства. Гарри по новому взглянул, на уже ставшие привычными вещи и удивлялся самому себе. Как он мог так быстро привыкнуть к окружившим его чудесам? Почему не проявлял к учебё большего интереса, чем давала школьная программа? Это же волшебство! Каждый ребёнок мечтал оказаться на его месте.       Нужно было попасть в плен, чтобы понять, какой подарок преподнесла ему жизнь, и как наплевательски он к нему отнёсся.       Том, в отличие от Гарри не собирался упускать свой шанс. Впитывал знания как губка и пользовался любой возможностью узнать ещё больше. Будучи студентом, Том внимательно глядел по сторонам, прислушивался к разговорам и отчётливо видел, с каким пренебрежением волшебники относятся к безграничным возможностям, что дарует магия, как ученики бездарно тратят свой потенциал. Осознание, к чему может привести подобная глупость пришло сразу, и Волан-де-Морт поклялся, что отдаст жизнь, но не позволит волшебникам уничтожить их собственный мир.       Прогнозы мага сбывались с устрашающей скоростью. С каждым годом всё больше магических дисциплин, заклинаний, зелий и ритуалов попадали под запрет. Упрощалась школьная программа. Почти перестали совершаться значительные открытия. Маги прекращали стремиться к совершенству.       Эти перемены, происходившие прямо у Волан-де-Морта на глазах, толкали его к единственному возможному решению. Смене текущей власти. Законным путем встать во главе правящего аппарата шансов у Тома практически не было. Он был полукровкой, а хоть сколько-нибудь значащие посты в министерстве занимали исключительно чистокровные. Забавный факт, учитывая политику интегрирования маглорожденных. Тогда в ход пошла тактика запугивания, которая должна была заставить отдельных волшебников менять свою позицию, а вместо этого плавно перетекла в полноценные боевые действия.        Такая неожиданная откровенность ставила Гарри в тупик, но вместе с тем он не мог не проникнуться словами Тома. Они жили в похожих условиях и пусть детали их жизни различались, но, по сути, они оба были сиротами, мечтавшими выбраться из окружавшей их действительности, и для обоих Хогвартс стал первым настоящим домом. Но если Том, с головой погрузился в изучение магического искусства, Гарри больше радовался приобретённым друзьям, ставшим, впоследствии, его единственной семьей. Гарри не жалел, но понимал, что жил одним днём, не задумываясь о будущем, тогда как Волан-де-Морт думал наперёд и глубоко переживал о происходящем вокруг него.       Гарри не разделял методов Тома, но, в целом, не мог не согласиться с его решительным желанием возродить и преумножать достижения волшебников прошлых лет.       Планировал ли Том добиться от Гарри именно такой реакции или нет, однако парень начал склоняться к мысли, что вся эта война, смерти, поломанные жизни, произошли из-за недопонимания и не желания мирно договориться. Кто был в этом виноват? Кто знает? Министерство, которое всегда считает, что поступает правильно, Дамблдор не сумевший разобраться в мотивах Волан-де-Морта или сам Том, не терпящий полумер? Кто бы ни оказался в итоге не прав, но все принятые решения привели волшебников к этому моменту.       Но особенно горько Гарри было от мысли, что его семья погибла даже не в ходе этой войны, а в результате случайности. Никто не мог ждать, что будет произнесено пророчество, которое привлечёт к себе так много внимания. И что два великих волшебника всерьёз заинтересуются ребёнком, якобы способным повлиять на ход войны.       Гарри усмехнулся.       «Вот он я — ребёнок пророчества. «Сильный и опасный» волшебник. Бойтесь меня!». Не хватало только потрясти цепями для пущего эффекта.       Подростку стало себя безумно жалко. Вся его жизнь строилась на решениях множества людей и ошибках что они совершали. Он потерял родителей, его лишили детства и даже в школе он не мог быть обычным учеником. На него как из рога изобилия сыпались неприятности. Вокруг него гибли люди. И через всё это он прошёл, чтобы в итоге оказаться здесь.       И Гарри даже не знал зачем он здесь? Почему всё ещё жив? Чего от него хотят?       Если он обладал какой-то секретной информацией, о которой даже сам не подозревал, Том уже о ней узнал, в этом Гарри был уверен. А что-то сделать юноша был уже не в состоянии, об этом позаботилась и Беллатриса и сам Волан-де-Морт.       Всё больше доводов находилось в пользу мысли, что его хотят переманить на свою сторону. И Гарри не был уверен, что не согласится, если бы удалось договориться о смене методов ведения войны.       Он невероятно устал и был на пределе. Его устроил бы любой исход, лишь бы он наступил как можно скорее.       В один из дней Белла пришла донельзя довольная.       — У меня замечательная новость, Гарри! Тебя больше не ищут, а, значит, наши с тобой занятия никто не прервет!       Гарри смотрел на ликующую пожирательницу, и пытался осознать услышанное. Получалось с трудом.       — Ка… — Гарри захрипел, в горле пересохло. — С чего… С чего ты так решила?       Беллатриса торжественно развернула перед парнем Ежедневный Пророк.       — Сегодня утром Корнелиус Фадж официально снял с себя обязанности министра и передал их Дамблдору. Они публично отвергли условия Лорда и признали тебя необходимой жертвой войны.       Внутри у Гарри что-то оборвалось. Он знал, что шансов найти его практически нет, и не допускал даже мысли, что министерство согласится на требования Тома, но надежда, что директор совершит маленькое чудо поддерживала его на протяжении многих дней плена.       Какой-то частью сознания Гарри понимал, чтобы не написали в газете — это не означает, что его действительно бросили. Но если посмотреть правде в глаза станет предельно ясно, что в Ордене Феникса отчаялись вернуть его живым и направили свои силы на более реальные задачи. Встав во главе министерства, у профессора Дамблдора появится множество возможностей для борьбы с Волан-де-Мортом. Это хорошо, это правильно.       Но что теперь делать ему, Гарри?       — Готов к новому уроку? — Прошептала ему на ухо Беллатриса. Гарри, погруженныё в свои мысли, и не заметил как она присела рядом с ним. — Больше тебя ничто не будет отвлекать. Ты мой. Господин пообещал, что отдаст мне тебя, когда ты перестанешь быть ему нужным. Ты рад?       Гарри смотрел ей в глаза силясь увидеть в них свою судьбу. Они обещали боль и страдания, и в тоже время они ждали от него чего-то.       Беллатриса поднялась и взмахнула палочкой. Цепи потянули Гарри за руки, вынуждая встать на ноги.       — Думаю для начала тебе нужно взбодриться, — задумчиво протянула она. — Crucio. Новый круг пыток начался.

***

      День сейчас или ночь? Гарри давно потерял связь со временем. А с недавних пор ему было и вовсе всё равно. Сознание без интереса отметило, что Белла не пришла. Не было болезненной побудки, сигнализирующей о начале нового дня. А может быть и ночи. Гарри совершенно не был уверен, что визиты Тома и Беллы имели хотя бы подобие какого-то графика, от которого можно было бы оттолкнуться в бессмысленной попытке настроить внутренние часы.       Из сна его вырвал удушающий кашель.       За всю свою жизнь Гарри толком не болел. В детстве его, бывало, выгоняли из дома «думать о своём поведении», и Дурслей нисколько не заботила непогода за окном. Он боялся прятаться от дождя и ветра в магазине или стучаться к соседям, потому что тогда пришлось бы объяснять, как он оказался на улице. Скажи он правду и Дурсли устроили бы ему «весёлую» жизнь по возвращению домой. Приходилось терпеливо ждать, пока ему позволят вернуться в дом. Любой другой ребёнок в подобной ситуации непременно бы заболел. Но не Гарри.       Позже, уже в Хогвартсе, он как то поинтересовался, почему любой недуг у студентов ограничивается лёгкой простудой, если только этот недуг не вызван метко брошенным заклинанием. Гермиона тогда прочитала ему длинную лекцию, суть которой сводился к тому, что волшебники крепче магглов и мало подвержены вирусным инфекциям. А все неволшебные болезни, которыми может заразиться маг, лечатся в считанные часы, стоит только принять необходимое зелье, входящее в школьную программу по зельеварению.       Заходясь от кашля и трясясь от холода, Гарри впервые почувствовал, какого приходится обычным людям, — и, пожалуй, был рад приобретённому опыту. Проявившиеся симптомы болезни отвлекали от мыслей.       Последний разговор с Волан-де-Мортом окончательно разрушил и без того хрупкий мир в душе Гарри. С самого детства ему внушали, что он никому не нужен и Гарри в какой-то момент поверил. Поэтому когда открылась правда о том кто он и кто его родители, потребовалось время, чтобы он перестал бояться. Бояться, что у него отнимут его новый дом и дорогих ему людей. Враг в лице Тёмного Волшебника давал чёткое понимание, откуда нужно ждать беды, а кто поможет справиться со всеми трудностями. И жить стало легче.       До этого момента.       Том лишил его последней опоры. Рассказал о крестражах и о том, к чему его, скорее всего, готовил директор. Гарри до последнего отказывался верить, а Том не собирался ни в чём его убеждать. Он просто показал, как жизнь Гарри Поттера выглядит со стороны.       Странности начались с той самой секунды, когда он впервые увидел герб Хогвартса на конверте. И Гарри был склонен согласиться. Когда в твоей жизни появляется волшебство со своими причудливыми законами и не всегда адекватными личностями, всё становится необычно. Но Гарри принял правила игры и перестал обращать внимание на окружающие его странности.       Как оказалось зря.       Можно сколько угодно оправдываться тем, что тогда он был одиннадцатилетним мальчишкой, на которого в один миг свалился целый новый мир, но Гарри не мог обманывать самого себя. Не возраст помешал ему быть чуть внимательнее — жизнь с Дурслями научила его держать ухо востро, — а по-детски наивная надежда, что всё теперь будет хорошо.       Не будет. Том позаботился об этом.       Гарри был вынужден посмотреть на некоторые эпизоды своей жизни под другим углом.       «Гарри, ты когда-нибудь задумывался, как так вышло, что за пять лет в Хогвартсе ты встречался со мной четыре раза? Почему именно ты, толком ничего не умеющий мальчишка, раз за разом оказывался один на один перед лицом опасности, которой тебе нечего было противопоставить?»       Эти два простых вопроса, с которых Волан-де-Морт начал их злополучный разговор, поставили Гарри в тупик. Он так привык за годы учёбы находиться в центре значимых событий, что в один прекрасный момент принял такое положение вещей как должное. Как правило, не он искал приключения на свою голову, а неприятности сами находили его. Будто кто-то задался целью проверить насколько же живуч мальчик-который-выжил.       «Тебе не кажется странным, что каждый раз, когда в Хогвартсе происходило нечто угрожающее безопасности учеников, никто из штата преподавателей и даже сам директор, чей авторитет в магических искусствах не вызывает ни у кого ни малейшего сомнения, не способны были ни то что разобраться с ситуацией, но и защитить студентов от нависшей над ними угрозы?»       Не казалось. Ведь каждый случай напрямую касался Волан-де-Морта. Было бы действительно странно, если бы с проблемами, которые создавал Том было легко справиться. По крайней мере, так думал Гарри.       Но не Том, он считал, что случайности не случайны и что все странности объяснимы. И целенаправленно подталкивал Гарри к одному конкретному выводу — во всём виноват Дамблдор.

***

      — Гарри, если ты посмотришь на события, участником которых становился, отстранённо, то увидишь, что тебя буквально толкали на встречу со мной, любезно убирая с дороги любые препятствия. Вспомни свой первый год в Хогвартсе и историю с философским камнем. Как мне думается, это достаточно важный предмет, чтобы выделить для его перевозки отдельный день. Однако источник бессмертия забрали между делом, собирая первокурсника в школу. Тебе уже тогда стало интересно, что же это такое «Вы-знаете-что в сейфе семьсот тринадцать»? Полувеликан «лучший» кандидат для ведения «секретных» переговоров с гоблином, особенно когда рядом находится любопытный мальчишка, который наверняка его услышит. И это только первый день, что ты провёл в магическом мире. Дальше количество странностей и случайностей будет нарастать как снежный ком. Цербер, запертый обычной алохоморой, заклинанием, известным каждому первокурснику, запретный коридор о котором знает вся школа, благодаря интригующей речи директора. — Волан-де-Морт откровенно веселился, наблюдая за тщетными попытками Гарри найти иное объяснение цепочке продуманных от начала и до конца событий. — Ты слышал, чтобы какой-нибудь другой ученик в тот год натыкался на трёхголового пса? Никому не было интересно, от чего можно умереть «самой страшной смертью» в коридоре на третьем этаже? Похоже на всю школу только ты с друзьями были любителями нарушать правила и совать нос куда не следует. А ловушки, на пути к философскому камню, которые вы с таким успехом преодолели. Они должны были остановить взрослого волшебники, но не смогли сдержать даже детей. Подозрительно, не находишь?       Гарри готов был признать, что всё это выглядело подозрительно, но не настолько, чтобы сделать тот вывод, к которому его настойчиво подталкивал Том. Кто в здравом уме, сознательно отправит первокурсника защищать философский камень? Да и, строго говоря, никто их и не отправлял, они сами пошли. Безумно опасный и невероятно глупый поступок, если задуматься. Чудо что в тот день никто из них не пострадал.       — Если всё так, как ты говоришь, если ты знал, что меня ведут на встречу с тобой, если знал, что директор специально всё подстроил, почему же ты пошел за философским камнем?       — Тогда я не видел всей картины. И даже не подозревал, что Дамблдор с самого начала был в курсе, с кем разделил своё тело его профессор по защите от тёмных искусств.       — Директор знал? — не поверил Гарри.       — Интересно получается, правда? Я не мог мыслить также как, например, ты, Гарри. Не думаю, что тебе хватит фантазии, чтобы представить какого это быть паразитом. Все мои силы уходили на контроль Квирелла. Я выживал и мыслил очень прямолинейно и просто не отдавал себе отчёта в том, что одним своим присутствием изменяю Квирелла. Кроме того он, мягко говоря, не обрадовался, когда понял на что подписался и чем грозит ему наше сотрудничество и время от времени предпринимал попытки изгнать меня из тела. Дамблдор не мог не заметить изменений произошедших с Квиреллом. Уже одно то, что учитель маггловедения заинтересовался и углубился в тёмные искусства настолько, что стал преподавать защиту от них, должно было вызвать живой интерес старика. Прибавим к этому изменившееся поведение и некоторую степень неадекватности, и станет ясно как день: мне позволили находиться в Хогвартсе. Теперь то я вижу это отчетливо. Но зачем? Какую игру вёл Дамблдор? Важные вопросы, которым я просто не мог уделить должного внимания. В тот год у меня была чёткая цель — завладеть философским камнем. Не без помощи Квирелла, я убедился, что камень настоящий, только не понимал, почему его так слабо охраняют. Времени у меня оставалось немного и пришлось рискнуть.       Как ты уже знаешь, камнем я не смог завладеть. Приходится признать — Дамблдор придумал гениальный способ спрятать камень персонально от меня. Но когда в зал с зеркалом зашел ты, я понял: ради этого момента всё и затевалось. Ради нашей с тобой встречи. Вот только на что рассчитывал старик? Что ты сразишься со мной и повторишь свой давний подвиг? Смешно. Дамблдор не мог не знать, что ты не имеешь никакого отношения к моему исчезновению. А, значит, он явно знал что-то, что меняло расклад сил при нашей с тобой встрече. И я решил выяснить, что это. Разыграл целый спектакль, но до самого последнего мгновения не видел в чём подвох. А когда понял… Да, недооценил я старика. Я и не подозревал, как он много знает…       — О чём знает директор? — Не выдержал Гарри, видя как Том о чём-то глубоко задумался.       — Но я мог ошибаться, — не обратив на вопрос Гарри никакого внимания, продолжил, наконец, Том. — Вдруг я, подобно остальным глупцам, мыслил из расчёта гениальности Дамблдора. Возможно, он и сам не ожидал такого развития событий. Однако, что бы я не думал, но бестелесный дух мало что может, и лишь спустя два года я смог подтвердить свои подозрения. Как только план по внедрению Барти Крауча младшего в Хогвартс сработал, всё встало на свои места. А твои воспоминания послужили доказательством моих умозаключений. Я разгадал план Дамблдора. Понял зачем он так настойчиво толкает тебя на встречу смерти.       — Директор не мог… — В горле у Гарри пересохло.       — О, разумеется, он не мог. Не мог без лишнего шума спрятать философский камень в таком месте, куда точно не сможет проникнуть ни один ученик; не мог отправить студентов по домам, как только понял, что по школе ползает василиск, — уж будь уверен, он узнал об этом куда раньше твоей подруги, — так же как и не мог самолично спуститься в тайную комнату, воспользовавшись твоей скромной помощью; он не мог сдать Барти аврорам, как только вычислил подмену — я считаю, что мистер Крауч был очень талантливым волшебником, но годы в Азкабане, а потом и под заклятием империуса, ни для кого не пройдут без следа, и заметить несоответствие в поведении не составило бы большого труда; и, конечно, он не мог проследить, чтобы твои занятия оклюменцией происходили по всем правилам. А может быть он сам и настоял, чтобы Северус обучал тебя именно так, чтобы уж ты наверняка не смог ничему научиться? Нет, он точно не мог так поступить.       Гарри закрыл глаза. Он больше не хотел ничего знать. Том планомерно подвергал сомнению каждый его самостоятельный, как он думал, поступок. За каждым принятым им решением скрывался чей то скрытый умысел. Хотел ли он знать, что задумал директор? Нет. Какая разница? Ничего хорошего, раз Гарри до сих пор не ввели в курс дела. Говорил ли Том правду? Гарри не знал, но если всё сказанное и было ложью, то очень плотно переплетённой с правдой, и правда, которую он так долго не замечал, ранила куда сильнее, чем любое из заклинаний Беллатрисы.       — Альбус считает, что ты мой крестраж.       Пауза, возникшая после этих слов, наверное, должна была подчеркнуть важность сказанного, но Гарри просто не понял о чём говорит Том и потому не оценил её.       — Кто я?       — Сосуд. Хранилище для частички моей души, — любезно пояснил Волан-де-Морт.       Таким его было уже не удивить. Только Гарри был настолько везучим, чтобы каким-то невозможным, как всегда, образом, подцепить чью то душу и спокойно жить с ней, даже не подозревая об её существовании.       — Но вся прелесть ситуации заключается даже не в этом. — Гарри буквально ощутил волны удовольствия, исходившие от Тома. — Дело в том, что Дамблдор ошибается. И все его планы на тебя построены исходя из неверного вывода. Жду не дождусь момента, когда посмотрю в его глаза, и увижу, как в них медленно рождается понимание, какую катастрофическую ошибку он совершил.       Странное это чувство, полностью разделять радость и желания своего врага.       А самое смешное, Гарри допускал, что согласился бы с планом директора, если бы его в него посвятили. Если для победы над Волан-де-Мортом нужно уничтожить частичку его души внутри себя, Гарри пожертвовал бы собой без раздумий. Ведь это спасло бы его друзей и близких от смертельной опасности.       Вот только, похоже, в этом не было никакого смысла. А может… директор боялся, что душа Тома имеет на Гарри влияние, и он в будущем станет новым Тёмным Лордом? Нет. Это уже бред.       — Чтобы понять весь масштаб Дамблдорского плана, тебе нужно понимать, что есть крестраж на самом деле. — Том встал с кресла и, заложив руки за спину, начал импровизированную лекцию, прохаживаясь по камере с таким видом, будто находился в зале полностью забитом жаждущими знаний учениками. — Как можно прочесть в тех немногочисленных трактатах, что ещё можно отыскать в библиотеках древних родов, крестраж — есть воплощение темнейшей магии. Ритуал, очерняющий волшебника. Ведь нет ничего более противоестественного, чем желание пойти против природы и заполучить бессмертие путем расщепления души, что есть начало и конец любого живого существа. Посмевший нарушить изначальный закон будет потерян для живых и мертвых. И потеряет он покой, вынужденный вечно страдать, ощущая свою ущербность.       Если же отбросить всю наносную шелуху и сосредоточиться на фактах в этих трудах весьма витиеватым образом говорится следующее: принеся во время ритуала своего собрата в жертву, волшебник отделяет от себя часть души, и помещает её в заранее заготовленный сосуд. После смерти при помощи специального ритуала с использованием созданного крестража, волшебника можно вернуть к жизни. Однако потеря целостности души не может остаться без последствий. Это может отразиться как на психике, так и на магии волшебника. Такова цена за возможность ускользнуть из объятий смерти.       Начитавшись подобных теорий, волшебники сразу сделали вывод: на такое способен только Тёмный Волшебник, более того психически нездоровый, раз решился рискнуть своей магией.       Гарри не мог их за это винить.       — А теперь вообрази, что скажут о волшебнике, который решит разделить свою душу на несколько частей?       — Ты сделал это? — С изумлением перебил Гарри.       — Гарри, ты внимательно меня слушал? Всё, что я только что рассказал о крестражах — чушь, придуманная ради того, чтобы отпугнуть глупцов, которым не хватает смелости отбросить предрассудки и узреть истинный гений магов прошлого. Дамблдору удобно считать меня монстром, и известная ему информация о крестражах прекрасно вписывается в его представление обо мне. Он, наверное, даже на секунду не задумался над тем, чтобы копнуть глубже. Как же, светлому магу не пристало пачкать руки о столь мерзкое творение как крестраж. Этот слепой страх перед тёмными направлениями магии, которые и названы то тёмными в большинстве своём из-за невежества самих волшебников, в конце концов его и погубит.       Волан-де-Морт замолчал толи, чтобы Гарри обдумал его слова, толи просто о чём-то задумавшись.       — Душу нельзя разделить. — Сказал Том спустя некоторое время. — Её можно только уничтожить, и сделать это может лишь одно существо, известное тебе не понаслышке.       — Дементор. — прошептал Гарри.       — Да. Дамблдор считает, что душу можно рвать на кусочки, словно какой-то кусок материи. Невообразимая глупость, ставящая под сомнение его познания в магических практиках. Но в одном он всё-таки прав — мы с тобой связаны.       Гарри затаил дыхание. Сейчас он узнает правду, узнает почему так нужен Тому.       — Крестраж — очень сложный артефакт, который может помочь волшебнику увеличить свой магический потенциал, если он будет достаточно терпелив. Крестраж это действительно вместилище, но не для души, — как считают те немногие невежды, что находят в себе смелость изучить хоть какие-то материалы на эту тему, — а для небольшой части магического ядра волшебника. Не буду утомлять тебя подробностями, скажу лишь, что поместив эту частичку в крестраж, волшебник временно слабеет, но со временем возвращается в норму. Смысл же крестража в том, что он медленно, но верно помогает развиваться отделенной частичке и спустя годы, когда волшебник посчитает, что пришло время, он вновь поглощает её и становится сильнее.       — Значит, я не крестраж? — Гарри совершенно не хотелось быть вместилищем чего-либо, но в то же время, будь это так, многое бы прояснилось.       — В день, когда ты получил свой шрам слишком многое пошло не по плану. Я не собирался сражаться с твоей семьей, я не собирался убивать тебя, даже если бы ты и, правда, был особенным. Я не мог и помыслить, что твоя мать проведет тот ритуал. И тем более я и предположить не мог, чем может обернуться мой спонтанный эксперимент. Увидев тебя, я был разочарован. Всё-таки когда маг уровня Дамблдора верит пророчеству — это говорит о том, что нельзя его сбрасывать со счетов, как бы ты не относился к прорицаниям. И тогда я подумал: «Хотите особенного ребёнка, будет вам такой ребёнок». Я давно задавался вопросом, что будет, если часть своего магического ядра поместить в живого волшебника? Захоти я обсудить данный вопрос с кем-либо, меня бы посчитали безумцем. Впрочем, такого тяжелая доля каждого первопроходца. Цена эксперимента так же оказалась высока. Я уже проводил опыт над своим фамилияром, и всё прошло успешно. Однако риск, что детское тело не выдержит такого большого — по меркам ребенка — притока магии всё же был велик. И, похоже, одного того, что я осознавал, чем может обернуться для тебя моё колдовство, хватило, чтобы сработал ритуал, который провела твоя мать. Я должен был умереть и умер бы. Но случилось то, чего я никак не мог ожидать. Ты, я думаю, заметил, что в моём присутствии у тебя обычно болит шрам. Это происходит потому, что моя магия, заключенная в тебе, тянется ко мне, она желает вернуться туда, откуда её забрали силой. С моей смертью и магия моя должна была раствориться в пространстве. Многие считают магию простым инструментом, но она неотъемлемая часть волшебника. Защита твоей матери не позволила моей магии покинуть твоё тело, так как ты мог от этого погибнуть и я считаю именно этот фактор удержал мой дух, не дав мне окончательно умереть.       Какая ирония. Все считают мальчика-который-выжил победителем Волан-де-Морта, а он не только не имеет к этому никакого отношения, но и в каком-то смысле спас Тома от смерти. Интересно, как бы изменилось мнение волшебников о Гарри Поттере, узнай они правду?       — Но не думай, что будучи крестражем, ты только мне сослужил добрую службы. Моя сила и тебе однажды спасла жизнь.       — Когда? — Гарри уже устал удивляться. Том рассказал ему больше, чем он готов был услышать.       — На третьем курсе, спасая крёстного от дементоров. Ты же не думаешь, что на самом деле обладаешь такой магической силой, чтобы в столь юном возрасте смог овладеть одним из высших заклинаний? Да и твои успехи в защите от тёмных искусств. Ты ведь и сам удивлялся как легко тебе даются боевые заклиная. То есть те, что не требуют особого мастерства и концентрации, а нуждаются лишь в грубой силе. Тебе бы следовало поблагодарить меня за такой щедрый подарок.       — Но, многие студенты смогли наколдовать патронуса, когда я их научил! — Гарри и сам не знал почему, но последнее заявление Тома задело его не меньше, чем рассказ о плане директора. Он очень гордился своими успехами в защите от темных искусств. Он был рад, что может в дальнейшем стать аврором. Не благодаря своей славе, а потому что честно заслужил это. А сейчас ему заявляют, что и здесь нет его заслуги, ему просто повезло.       — Выручай-комната пропитана и создана магией. Заклинания в ней даются куда легче, чем в любом другом месте замка. Прибавь к этому радостную, дружескую атмосферу, и всеобщее желание добиться результата. Неудивительно, что у нескольких студентов получилось наколдовать нечто достойное внимания. Но что будет, когда они встретят дементора? Будут одни и самые страшные и неприятные воспоминания лишат их воли, спутают мысли. Вряд ли им хватит силы даже на струйку серебристого тумана.

***

      Руки судорожно подергивались. Данный побочный эффект круциатуса стал для Гарри неприятным сюрпризом. Он и так был ограничен в движениях, а теперь и вовсе не мог доверять своему телу. Впервые заметив судороги, Белла с удовольствием сообщила, что чем больше сопротивляешься заклинанию, тем сильнее будут последствия.       Но сейчас его мало это волновало.       Разговор с Томом оставил после себя чувство пустоты. Заставил задуматься, кто он?       Будучи ребенком, он был сыном пьяниц, нахлебником, ненормальным. Попав в Хогвартс, он стал копией отца, мальчиком-который-выжил, избранным, ребёнком пророчества. Он не жил. Он выживал, всеми силами стараясь подстроиться под обстоятельства. Ему говорили что делать, с кем дружить, кого бояться, с кем враждовать.       Вся его жизнь оказалась спланирована. А он даже не подозревал об этом.       Даже умереть он не мог по своему желанию. Рано или поздно Том забёрет у него, то, что ему нужно и Гарри достанется Белле. Забавно, но, похоже, только она смогла увидеть в нём личность, и в своей неповторимой манере терпеливо вытаскивала её наружу. Через боль добивалась его перерождения.       Гарри не верил, что у неё получится. Он сам потерял себя и не понимал, кто он есть.       Но кое-что он теперь знал наверняка. Больше он не позволит никому принимать решения за себя. Если единственное, что ему осталось — это смерть, он уйдёт из жизни на своих условиях.