Если в это поверить...

      В замке Времени повисло молчание. Взгляды всех присутствующих были устремлены на замершую с протянутой рукой фигуру Шляпника у ставшей вновь безупречно гладкой поверхности зеркала. Прошло уже по меньшей мере пять минут, а он так и стоял, не меняя позы, без малейшего движения, словно застыл вместе с глядящим прямо на него холодным стеклом.       Застыл. Это и чувствовал Шляпник. Будто Время опять остановился, и дрожащая стрелка часов, сделав маленький шажок вперед, тут же снова перескакивала назад, царапая своим острием что-то жгущее в груди. Шляпник даже не мог разобрать куда смотрит, что думает, да и думает ли вообще. Бездвижность, звенящая тишина, и разъедающая боль внутри.        Как странно. Почему? Почему стало так больно? Почему она сказала «прощай»? Почему он сказал ей про… Что он ей сказал? Замок фантазий, там где живут мечты? Кажется так. Ведь надо было что-то сказать. Надо было ее успокоить, приободрить, как лишь она поймет. Они… Их разговоры всегда были понятны только им. И не только разговоры… То, что не сказано. Но понятно. Или понятно не до конца, но… Где-то в глубине души. Маленьким огоньком это проглядывало в их глазах, почти незаметное, еще неосознанное, но отзывающееся в ответ. Они не могли разобраться во всем так быстро. Безумцы. Слишком сложные, запутавшиеся в себе и во всем, что постоянно происходит вокруг, что эгоистично требует их всецелого внимания. И вот опять их разлучают нерешенные вопросы, долг, дела. А ведь он не знает, когда они увидятся снова. Увидятся ли вообще. Но зачем «прощай»? На всякий случай? Нет, он все-равно не поверит, что это был последний раз, когда он держал ее руку, смотрел в ее глаза… Наяву. Сны, мечты, фантазии… Они могут облегчить боль, но после сделают ее еще острее. Мечты и реальность. Кто же отличит одно от другого? Отличит, конечно, он знал. Иллюзии — это призрак, сводящий с ума, к которому нельзя прикоснуться, чье тепло нельзя почувствовать.       В замершем сознании Шляпника, начавшем отчаянно тонуть в беспорядочном потоке перебивающих друг друга мыслей, вдруг все вновь замолкло, перекрытое свежим воспоминанием о ее тепле. Еще несколько минут назад она была в его объятиях, он чувствовал ее. А теперь…       Новая волна безумных мыслей, хлынувших с неимоверной силой. И боль. Новая волна горячей боли, подступившей к горлу.       — Террант…       Шляпник вздрогнул, почувствовав прикосновение к своему плечу. Он, наконец, отмер и, опустив затекшую руку, обернулся, встретившись глазами с неслышно подошедшей матерью. Женщина тяжело вздохнула и приложила ладонь к его щеке, грустно улыбнувшись. Шляпник ответил той же улыбкой и осторожно, но крепко обнял ее.       — Как я счастлив, что вы теперь со мной.       — Я тоже, сынок, я тоже, — женщина отстранилась и взяла сына за руку. — Все будет хорошо. Пойдем.       Они медленно пошли к родным. Кончилось всеобщее неловкое молчание, легко зажужжала суета вновь пошедшего Времени.       Как только Шляпник оказался в кругу родных, те, будто сговорившись, положили ему руки кто на спину, кто на плечи, и молча улыбнулись. В глазах Терранта предательски защипало, губы самовольно растянулись в улыбке. Немного растерянной. Как много всего. Он просто не знает, что делать. Слишком много всего сразу происходит, чувствуется, думается…       — Знаешь, Террант, — шепотом говорит мама, — я ведь думала, что, должно быть, уже и не увижу тебя. Но вот, мы вместе. Вопреки всему. Потому что никогда не знаешь, как точно все получится, как все будет. Но, помнишь, ты же сам всегда говорил, что все возможно…       — Если в это поверить, — не дает ей закончить Шляпник, и его лицо наконец украшает по-настоящему счастливая улыбка.