1
20 июня 2016 г., 22:23
Бигби, утомлённый и чумазый, является домой ночью в одной из своих одинаковых белых, неизменно мятых рубашек, в этом ебучем расхлябанном галстуке, который, похоже, никогда не снимает, и в забрызганных грязью брюках. Не разуваясь, шагает в собственную квартиру оставляет мокрые отпечатки на и так изгвазданном полу, и замирает на мгновение, увидев его.
Бигби выводит из себя Грена, который прождал его несколько невероятно скучных часов в компании телевизора и пустого холодильника. Галстук бесит вообще всегда, и рубашка ещё больше — их хочется немедленно с него снять, чтобы не так сильно раздражал сам Волк.
И поэтому, как только Волк обнаруживает его в сумерках, и растеряно приветствует, Грен тотчас заходит за его спину, немного резко тянет чёрную полоску материи из-под воротника, ослабляет и так не в меру свободный узел, и буквально вытряхивает его из одежды. Только потому, конечно, что Бигби позволяет ему такое поведение, при этом, правда, вздыхает и ворчит:
— Я устал, Грен.
— Я сейчас заставляю тебя работать? — Грен улыбается и его голос слышится непривычно мягким и почти заботливым, так нехарактерно для его образа, и он тут же морщится. Как хорошо, что Волк не видит его лица.
«Когда ты успел стать таким придурком, Грендель?»
Плечи Бигби расслаблены, теперь уже оголённые — то синие, то красные в неоновом свете вывески здания напротив, служащей тут, судя по всему, своеобразным ночником. Грен бросает взгляд в тёмный проём окна, в нём он может разглядеть отражение Волка. И своё — этакий нелепый, сутулый, тощий силуэт. Сейчас внутренне он вроде бы даже расслаблен, на самом деле там — внутри — ему почти хорошо, но на лице всё равно выражение, будто он намеревается не выебать Бигби, а по меньшей мере ограбить. А Бигби… он просто Бигби. Он словно пару минут назад сошёл с обложки какого-нибудь простакового детектива с крутыми парнями, тачками и чёрными пистолетами. Блядская ирония в том, что это и есть жизнь Бигби в трёх словах. Он здоровый, он красивый — у него рельефный торс и охуительно огромные мощные лапы, которые однажды чуть не отхватили руку Грена. Не менее сильную, кстати, но далеко не такую привлекательную.
«Сейчас об этом лучше не думать».
Бигби на самом деле вроде не особо настроен на секс, и не удивительно, он же чёртов шериф, который в ответе за покой сказаний (смешно даже), ведёт какое-нибудь дохера важное следствие. Снова. Определённо что-то экстренное и пиздецки секретное приключилось на днях, но Грендель не спрашивает и не собирается сейчас угадывать, что именно, всё равно Волк скоро придёт вынюхивать в бар Холли, там и расколется под натиском общественности. А Грен будет сидеть и цедить пиво у края стойки или где-нибудь в тени, будто ему всё равно, и Грен даже не взглянет на Бигби, а Бигби сделает вид, что они не особо-то и знакомы — всё будет так, как всегда.
Вот тогда-то он и узнает, что там снова стряслось в ёбаном Фейблтауне.
Бигби не спрашивает, что Грен опять делает в его квартире, и тот где-то в глубине души правда благодарен ему за это настолько, насколько вообще способен быть благодарным. Он сам не знает, на кой чёрт притащился сюда. Просто Волк бросил как-то, не подумав наверняка, после очередного перепиха, что-то вроде: «приходи без приглашения, если захочешь», ну а Грен ведь не придурок — расшвыриваться просто так возможностью ночевать в Вудлендсе. Забавно, если учесть что конура Волка выглядит едва ли не хуже чем каморка в баре, где иногда в стельку пьяный ночует с позволения старой подруги Грена.
А ещё он поймал себя на мысли сегодня, что давно не видел тупую рожу шерифа и уже начал забывать его нудный голос. И то, как он хмурится и пытается держать себя в руках, когда Грен вновь подъёбывает его, даже спустя столько лет не теряя интереса облизывать подробности его прошлого, украшая новыми слухами, большую часть которых распускает он сам. Ну вот, он здесь. Рожу увидел, а подъёбывать не хочется. Поправить спутанные волосы, умыть Бигби, а потом кончить на его мохнатую спину — да.
В квартире шумно — как вертолёт грохочут лопасти древнего вентилятора, с улицы доносится непрестанное шуршание шин о мокрый асфальт и рокот моторов смрадных машин. Но почему-то Грен слышит каждый выдох Бигби, каждый удар его звериного быстрого сердца.
Здесь всё провоняло «Huff&Puff» — даже упоминать их в одном предложении с именем шерифа стало прямо-таки моветоном среди сказаний — уж чересчур заезженная шутка. Зато запах стрёмных сигарет забивает кабаний дух, который до сих пор стоит здесь, хоть Колин и давно съехал, и мусора, что неделями покоится под мойкой. Скорее всего, забивает только потому, что грёбаный голый по пояс Бигби решил, что сейчас самое время закурить. Ну и ладно.
Правда в том, что Грену похуй на Вудлендс. Он бы не жил в этом месте, даже если бы ему доплачивали, он ненавидит эту улицу, и деревянные коридоры Роскошных, дохуя блядь, Апартаментов.
Ему не похуй здесь только на одного Бигби, и нет смысла скрывать это от самого себя.
Грен без лишних слов скидывает пиджак, стягивает свою майку, озирает бегло и придирчиво собственное нескладное тело, а после мысленно машет на тупые сравнения рукой. Вскоре на нём остаются только растянутые слегка трусы и цепь — снимать которую ему не нравится, зато нравится до поджимающихся яиц, когда Бигби тянет за неё — это он понял ещё во время первой их потасовки.
Он оплетает торс Бигби длинными руками, ладонью ведёт от живота, по линии густых тёмных волос к паху. Вдыхает запах — пота, конечно же, одеколона какого-то, сигарет, ненавистного города.
— Я на самом деле заёбан, Грендель, — вздыхает Бигби и пожимает плечами. — Я носился по всему городу сегодня, как подстреленный, а потом меня на самом деле чуть не подстрелили, а я ещё разбирался с простаками херову тучу времени после, и сейчас мне хочется докурить эту сигарету, принять душ, если я, конечно, не забыл заплатить по счетам, и вода там всё ещё есть, а затем я собираюсь лечь спать, — Грен, кажется, слишком громко и разочарованно сопит, а Бигби добавляет равнодушно, — так бывает. Люди иногда работают, знаешь, и устают.
Грен прозрачный упрёк проглатывает, но чувствует себя так тупо, стоя возле продавленного дивана Бигби под окном в трусах, раскрашенный осточертевшим мигающим светом, чувствует себя слегка даже… обманутым? Смешным.
— Ты не мог сказать этого раньше, Бигби, блядь? Нахуй я раздевался? — он сцапывает в свою руку плечо Бигби, в которое, вспоминает он, попала не так уж давно серебряная пуля, и осекается, тут же расслабляя пальцы незаметно, чтобы Волк не подумал, что он за него волнуется или что-то в этом роде. В конце концов, он же имеет право причинять ему боль, ещё не забыл, как чуть он не убил его. Просто сейчас не хочется.
А Волк оборачивается на него удивлённо и как-то даже немного снисходительно, вроде: «ну что за дурачок этот Грен, что за чушь он опять несёт»? Но Грен не дурак, он намёк понял, отцепляется, поднимает смятые джинсы из-под ног, одевается спешно и путается в собственных ногах.
— И что ты делаешь? — мягко спрашивает грёбаный Бигби.
— Надеваю ёбаные джинсы.
— Потому, что?..
— Потому что ты ясно дал понять, что я не вовремя пожаловал, и у тебя до задницы неотложных дел, нет? — джинсы, как назло, не хотят натягиваться, то невообразимым образом цепляясь за острые колени, то просто застревая на середине бедра.
— Ты не помешаешь мне спать, Грен. Если не будешь делать этого нарочно. Для твоего тощего зада определённо найдётся место на диване, тем более, мы уже помещались на нём вдвоём.
Грен застывает на мгновение, а потом… Будь что будет, роняет брюки обратно на пыльный ковёр, и, не забыв презрительно фыркнуть, валится, на смятые не слишком свежие простыни. Бигби уходит, усмехнувшись в ответ, шумит водой, не прикрыв дверь в ванную, и где-то в поддельной груди Грена сжимается что-то. Странности человеческого тела, чтоб их.
Бигби укладывается рядом совсем скоро, не утруждая себя натягиванием хотя бы белья после душа.
— Мы потрахаемся утром, если хочешь, — говорит он буднично — таким же тоном Дровосек мог бы предложить Гренделю выпить в баре субботним вечером. — Я свободен часов до трёх.
Грен молчит. Смотрит в потолок. Слушает, как трещит вентилятор. Как бежит по венам кровь.
И это кажется странным сном. Рядом с Бигби, не после секса, и даже не после драки лежит он. Ну, то есть, не какая-нибудь там «самая прекрасная на свете» мисс Снежка, а он, Грен. С шерифом, которого презирал до мигрени ещё несколько месяцев назад.
Охренеть, когда всё успело обернуться таким абсурдом?
Конечно, они не дожидаются утра. Грен слышит, как Бигби засыпает, как унимается доверчиво в нём зверь, и он так близко — жаркий, но спокойный, его волосы влажные после душа. И он, не утерпев, всё равно лениво трётся о Бигби и несёт какую-то чушь, а тот отмахивается поначалу в полудрёме, говорит "отъебись, Грен", но Грен лишь приёбывается больше — хочется разрядки до ноющей боли, и так отчего-то приятно вжиматься в волосатую ляжку своим стояком, так здорово донимать сонного Волка и просто смотреть на него — расслабленного, такого, каким не знает его, наверное, никто, и, подумать только, он даже без сигареты в зубах.
Грен полагает, что таким, какой сейчас он сам, кроме Волка его тоже определённо никто не видел уже очень давно. Или никогда.
Волк сдаётся, и выглядит при этом совсем не недовольным.
И Уже через полчаса Грен кончает, выстанывая в искусанный загривок его имя. Бигби. Большой и Страшный Оттраханный Волк. И тот тоже не сдерживается особо, дышит хрипло и шумно, и достигнув оргазма, не то скулит, не то придушенно рычит сквозь стиснутые плотно зубы — ну точно, волчара. Все не так, как всегда. Обычно они спят вместе после бара, когда происходит что-нибудь хреновое, и это что-то вроде поддержки или способа отвлечься, обычно всё проходит быстро и зло, и до утра он остаётся только потому, что приходят сюда они и так под утро. Но сегодня даже неон, который херачит в глаза, не так уж бесит, от него немного… уютно, блядь, что ли? Всё абсолютно по-другому в эту ночь, Грен сказал бы, может, «волшебно», если бы не знал что волшебство — тупая замануха для простаков и без него живётся куда спокойнее. Куда проще было бы, если бы он был заурядным мужиком и без чар, а не громадным белым монстрилой, и если бы можно было не бояться, что однажды при каком-то неловком движении Бигби рефлекторно вопьётся ему в шею отросшими вмиг когтями. Не то, чтобы он ожидает, что Волк однажды сожрёт его как ту самую бабушку, или, там, сдует, как домики трёх тупорылых поросят… Разве что чуть-чуть. Впрочем, сейчас пока складывается неплохо, и ему не хочется бежать от того, кем пугали веками даже их, сказаний, детей. А вот прижаться ближе… хочется.
***
И утро тоже не такое. — Ты был трезвым, — протягивает Волк удивлённо, словно только что открывшуюся ему истину, выдыхая в потолок клубы сизого дыма. — Ага, и что? — недовольно бормочет и Грендель, и отчего-то смущается. — Обычно ты пьян, как свинья… — замечает Бигби, — чёрт, хорошо, что этого не слышал Колин, он определённо бы обиделся сравнению степени своего пьянства с твоим, — Грен, не обращая внимания на последнее замечание, понимает, что так и есть, он был в стельку в их первый раз, и как минимум немного подшофе в следующие разы, но вчера он пришёл, не выпив и стакана пива, и даже не осознавал этого, пока Бигби ему не сказал. Но почему-то было всё равно заебись, почти как под мнимой амброзией. Или лучше. На самом деле. Чрезвычайно странные сутки. Чтобы не сболтнуть лишнего, Грен ухмыльнувшись, тянется рукой к члену Бигби и они быстро трахаются снова, а после, провалявшись пару часов нагишом и прокурив зловонными сигаретами всю постель или даже всю квартиру, если это можно было сделать ещё больше, второй раз — медленно. И Грен уходит. И не возвращается несколько дней, а может, пару или три недели. Волк, конечно, тоже не показывается на горизонте. И, разумеется, не звонит. Как будто можно было ещё чего-то ожидать. Всё становится привычно и правильно — Грен надирается ежедневно, Грен спорит с Дровосеком, до конца исправить отношения с которым так и не удалось (или не особо хотелось), и поёт пьяные песни, Грен играет на нервах случайных посетителей их бара, и жизнь продолжается, а ненавистный Манхэттен, как всегда, кипуче гудит. Правда, Бигби, как он и предсказывал, является вскоре в «Цокот копыт». И он приветливо здоровается с Холли, и даже сдержанно машет Дровосеку. Но, вопреки ожиданиям, не принимается их допытывать своим шерифским тоном, не упирается грозно шерифскими кулаками в стойку, не зыркает прищуренными жёлтыми глазами, а вертится по сторонам, подняв густые брови, как будто в своём волчьем обличии пытается ухватить собственный косматый хвост. А потом наконец замечает его, скрючившегося зачем-то ещё больше за столиком в углу. — Добрый вечер, Шериф, — скалит он зубы кисло. — Грен, — Бигби, серьёзно кивнув, приближается к нему, и — он даже не успевает осмыслить всего, так быстро это происходит — обнимает его на миг одной рукой, прижимая голову к груди, и... целует. Чмокает. В макушку. И это пиздец, как необычно. Дровосек не засекает вроде бы ничего, но всё же успевает обернуться, пока самодовольная улыбка Волка всё ещё играет на его обросшем лице, и, конечно, не может смолчать, спрашивает подозрительно: — И когда это вы успели стать такими невъебенными корешами? И правда, когда? — Совсем недавно, — голос Грена привычно безразличный, словно он всё ещё тот самый Грен-который-просто-хочет-побыть-один. — Буквально только что, когда Шериф предложил мне вместе выпить за его счёт сегодня, так? Бигби кивает. Дровосек удивленно пожимает плечами, хмурит брови, и отворачивается к своей пенящейся кружке, бросив взгляд на Холли. Та настороженно улыбается ему и что-то негромко говорит. Гремят стаканы. Дымятся сигареты. Жизнь продолжается. Ебучий Нью-Йорк всё ещё гудит. Бигби растерянно смеётся, садится рядом с Греном. А тот кидает искоса взгляд на Холли, которая, сосредоточенно разглядывая стойку, трёт её, прикусив губу, словно чтобы не рассмеяться. И на мгновение утыкается в его плечо. А потом, ухмыльнувшись, закрывает глаза. Правда Шериф уже через пару минут всё-таки начинает вовсю расспрашивать посетителей бара о какой-то херне, которая точно касается его работы — он пришёл сюда явно не ради него. Но, чёрт возьми, Грен готов поклясться, что не выпьет больше в своей грёбаной жизни ни одного стакана виски, если это хоть сколько-нибудь важно.
