Обещание полночной звезды

За деревьями медленно догорали последние искры заката. Ночь наступала, бесшумно подкрадываясь, окутывая чернильной тьмой. Один за другим по кругу вспыхивали огромные костры. Грубо сколоченные столы ломились от изобилия. В прохладном воздухе пахло цветами, хмелем и яблоками. Гремели барабаны. Людей на поляне собралось невероятно много, но гости своеобразного пира всё продолжали прибывать. Здесь в сердце огненного круга стирались сословные и межклановые границы. Всё, что оставалось там, снаружи, казалось, призрачным и несущественным, а здесь и сейчас всем правила какая-то древняя объединяющая сила. Жрецы возносили хвалы богам, заходились в диком подобии первобытного танца. Они были сплошь покрыты рисунками, которые свивались, сплетались в узоры, текли и двигались, точно змеи, оплетая гибкие сильные тела. Из одежды только несколько полосок шкур. Длинные волосы ритуально распущены. Жутковатое, захватывающее, по-своему красивое и притягательное зрелище. И всех вокруг захватывало, вовлекало, уносило. Молодых, пожилых, старых. И меня повело сразу же. С первого глубокого вдоха, первого глотка чудесного хмельного напитка. Множество лиц, множество извивающихся тел, повинующихся единому барабанному ритму. Ощущение невесомости и полной, абсолютной, беспредельной свободы. Я что-то ел, что-то пил и танцевал вместе со всеми. И это были совсем не мазурки и вальсы, которым меня когда-то так старательно обучали. О нет, это было нечто совершенно иное, мощное, бьющее прямо изнутри и рвущееся наружу в движениях. Рядом возник Элисар. Почему-то без рубахи, такой же одурманенный. И всё. Словно больше на поляне никого не осталось. Он обнимал меня, двигался вместе со мной. Я тянулся к нему, впитывал его жар, его силу, подчиняясь и подчиняя себе, пока какая-то неведомая последняя грань между нами не растворилась. Будто больше не было его и не было меня – только мы. Потом он вёл меня за собой. Прочь от толпы, барабанов и тянувшихся к небу языков пламени. На самой границе света нас встретил Винсент. Специально ждал, не иначе. Глаза его горели азартом и неприкрытой похотью. - Отдай его мне, - схватив Элисара за руку, взмолился он, точно это было его самое заветное желание. – Чего тебе стоит? Я особым зельем его напою, он не вспомнит, с кем был… Отдай… На одну ночь только… О большем не прошу… А я к тебе своих отправлю… Всех троих... Хочешь? Навсегда отдам, хочешь? Я не понимал, о чём он просит, но мне это смутно не нравилось. Я потянул Элисара к себе и поцеловал. Бесстыдно и сладко. На нас смотрели, всё видели, но мне было совершенно всё равно и, судя по тому, как меня стиснули в ответ, моему мужу тоже. Я не помнил, как мы добрались до нашего шатра, не помнил, как сдирали друг с друга одежду. Помнил только, как сцепились потом в темноте. Дико, голодно, без слов, без нежности, будто два ведомых инстинктом зверя. Помнил тяжесть его тела, наслаждение на грани боли от распирающей наполненности, шумное дыхание и рычащее «мой» перед тем, как нас обоих накрыло. Проснулся я внезапно. Словно кто-то толкнул. Элисар крепко спал рядом. Я не видел его, но чувствовал. Я вообще чувствовал непривычно много. Как колышутся деревья, как тихо шелестит трава, как журчит вода в маленьком ручейке неподалёку. Мне надо было куда-то зачем-то идти. Куда? Зачем? Если здесь, рядом с мужем, было так уютно, тепло и хорошо. Но что-то настойчиво влекло меня, и я, подчинившись неясному зову, надел попавшуюся под руку рубаху Элисара и тихонько выбрался на улицу. Костры совсем догорели и погасли, барабаны смолкли. Ночь окончательно вступила в свои права. На чёрном бездонном небе ярко горели звёзды и луна. Большая, идеально круглая и белая. Туча над Встречной горой растаяла, открывая вершину – последнюю ступень в обитель верховных богов. Да, теперь я отчётливо видел лестницу, по которой Зарий спустился к своей Юнае. От нашего шатра убегала вдаль широкая лунная тропа, и я, даже не задумываясь, пошёл по ней. Мимо чужих шатров, в которых мирно спали утомлённые люди, по алмееву лугу, прямо к озеру, где на берегу в холодных лунных лучах грелись ундины. Водяные девы были совсем такие же, как в моём видении. Прекрасные, полупрозрачные, беззаботные. Они смеялись, кружились и звали за собой, словно продолжение сна. Однако я видел всё предельно отчётливо, прекрасно чувствовал приятную истому, наполнявшую моё тело, и лёгкую боль от грубого, но такого желанного вторжения. Мир привычный, обыденный, реальный наполнялся волшебством из полузабытых маминых сказок, подобно тому, как вдруг расцветает красками чёрно-белое полотно. И я поверил ундинам. Поверил, что они не утянут меня на дно, скинул рубаху и шагнул вперёд. Вода в озере оказалась прозрачной, серебристой и тёплой, как парное молоко. Она забирала боль, исцеляла раны. Даже мои шрамы, когда я выбрался на другом берегу, превратились в едва заметные тонкие линии. Мокрые волосы липли к голому телу, но меня, как ни странно, совсем не смущала собственная нагота. Лунная тропа вела в лес, который тоже жил своей тайной неведомой жизнью. Трава ложилась под ноги шелковистым ковром, ветви деревьев расступались, открывая дорогу, маленькие человечки с крыльями бабочек рассыпали в воздухе золотистую искрящуюся пыльцу, от чего вокруг становилось светло. - Сегодня особенная ночь, - сказал вдруг рядом кто-то. Я оглянулся и увидел лиса. Размером с телёнка, пушистого, очень-очень рыжего и забавного. Одно ухо торчком, другое в сторону и такое уморительно-серьёзное выражение на острой мордочке. - Почему особенная? – поинтересовался я. - Алое сердце расцвело. Ты разве ничего не чуешь? Она чуяла. - Она? - Та, что до тебя приходила. Много-много лун назад. Идём со мной. Он будет рад. - Кто будет рад? - Дух леса. Дух леса. Конечно же. Я ведь видел его тогда и не испугался. Не боялся я и теперь, шагая рядом с большим говорящим лисом, с любопытством и лёгким недоверием разглядывая встречающийся по пути лесной народец. Кого здесь только не было: лесовушки, лешочки, древесные кикиморы, гномики-подземники. Все ужасно занятые, деловитые. - Торопятся, - понятливо кивнул на моё удивление лис. – Алое сердце только один день и одну ночь в году цветёт, все алые цветы, что на лугу, особой силой наполняет. Ваши женщины свои днём собирают, а ночь завсегда наша. - А что? Этот цветок какой-то особенный? - А то как же. Неспроста же вы – люди – им узы скрепляете. Наши верят, что это живое сердце дочери древней. Она давно покинула нас, ушла на небо за своим избранным. - Должно быть цветок очень красивый. - Сейчас сам увидишь. И действительно перед нами вдруг открылась поляна. Небольшая, с низенькой изумрудной травкой и маленьким пригорком. Здесь было особенно светло и тихо. На пригорке лежал огромный волк с мудрыми человеческими глазами, а рядом с ним среди тёмных листьев что-то алело, будто тлеющий уголёк. Лис застыл у края поляны, не решаясь нарушить царивший здесь покой, я подошёл ближе. Волк не шелохнулся. Я опустился на колени, чтобы получше рассмотреть лесное сокровище. Цветок оказался маленьким, с насыщенно-красными гладкими крошечными лепесточками и бордовой сердцевинкой. Он казался бы вполне обычным, если бы не исходящее от него живое тепло. Это тепло, этот незыблемый покой забирали тревоги, наполняли силами и убаюкивали. Я опустился на землю, чувствуя, как сами собой закрываются мои глаза, как наполняется сонной тяжестью моё обновлённое тело. - Ступай, Рмыжих, пусть поспит, ему нужно. Я сам его назад отнесу, когда время придёт, - прозвучал голос у меня в голове. И это было моим последним воспоминанием об этой удивительной ночи.