Пламенные чувства

Девушка мягко ступала по бетонным ступенькам, неудобность которых она успела позабыть. Хоть здание гуманитарной гимназии было престижным и чуть ли не лучшим в городе, эти ступеньки ее всегда раздражали. Дело в том, что они все были слишком низкими, поэтому было неудобно ступать на них по одной, потому что шаги были нелепыми и маленькими, а если ступать по две, то слишком гигантскими и неудобными, учитывая тот факт, что девушка была в юбке. С одной стороны, даже хорошо, что она опоздала на первый урок, потому что сталкиваться со своими бывшими, настоящими одноклассниками в коридоре было бы слишком для нее. Да и она слишком изменилась за этот год, так что вряд ли они ее вообще узнают. Он точно узнает. От одной только мысли о нем, низ живота приятно потянуло. Это чертово тело никогда не может договориться с разумом, ведь разум прекрасно осознавал, что этот человек предал ее, растоптал, сломал. Она ненавидит его. Лучшим решением, которое она приняла, вернувшись в родной город, было решение об игнорировании бывшего парня. Вспоминала о том, как больно он ей сделал, и это успокаивало, потому что девушке придется провести с ним еще два месяца в одном учебном заведении, где они будут пересекаться в любом случае. Да, она переходит в эту школу на последнюю четверть одиннадцатого класса. Дерьмовее этого может быть только то, что рядом с гимназией — буквально через дорогу — расположен университет, в который поступают выпускники этой самой гимназии. В который поступил он. Казалось бы, что если сильно постараться они не будут пересекаться, но столовая для и того, и другого учебного заведения одна и располагается она на нейтральной территории, а голодать — это не вариант. И она это понимала. Ночь. Руки. Поцелуи. Сбивчивое дыхание. Черт, это явно не то, о чем следовало бы думать. Сколько бы она себя ни отдергивала, забыть об этом никак не удавалось. А девушка всей душой желала забыть. Вырвать это из себя. Из груди. Растоптать, чтобы не могла причинить больше боли. Такой острой, что выворачивала все внутренности, заставляя чуть ли не скулить. Добравшись до кабинета, она нерешительно постучала в дверь, тряхнув волосами. Все будет нормально. — Входите! — послышался голос знакомой учительницы истории. Давай, ты справишься. Хватит жалеть себя, будь, черт подери, сильной, какой и хотела быть! Покажи всем, что ты не сломана, что ты жива. Не давай еще больше поводов для сплетен. Дернув ручку, она ступила на порог, уверенно глядя на одноклассников, которые уже во всю разглядывали ее с ног до головы. Надо признать, что эти взгляды она выдержала с легкой улыбкой на лице, не показывая своих страхов, скрывающихся за ней. — Ах, это ты, моя дорогая, — учительница резво встала из-за стола. — Ребята, вы помните эту юную леди? Она училась с вами в десятом классе, но уехала в Англию в конце года, но сейчас вернулась, чтобы продолжить обучение в нашей гимназии. Катина Драгомир. Ирина Михайловна дружелюбно приобняла девушку за плечи, чтобы приободрить, однако сейчас этот жест лишь разозлил ее, потому что она не хотела, чтобы ее считали бедной сироткой, которую необходимо жалеть. Больше всего она не хотела, чтобы ее жалели. Жалость — самое мерзкое из всех возможных чувств, по мнению Катины. Осматривая класс, она только сейчас заметила коричневую макушку, которая даже не соизволила поднять голову от своего рисунка, который она старательно вырисовывала на полях тетради по истории, пока не назвали имя. Только за этим человеком, пожалуй, Катина скучала во время проживания в Англии. Юлия Ростова подняла голову и ошарашено уставилась на вошедшую в класс девушку, явно не веря в происходящее. — Кати! — радостно выкрикнула она, вставая из-за парты. За долю секунды она добежала к Катине и крепко обняла, заставляя девушку почувствовать себя в безопасности. За прошедший год Юлька очень сильно изменилась, по мнению Кати. По воспоминаниям девушки Ростова была не выделяющейся девчушкой с короткой стрижкой и неброским макияжем. Сейчас же волосы ее доставали практически до талии, а макияж так выгодно подчеркивал ее узкие глаза, что они казались огромными. Даже стиль одежды изменился. Если раньше Юлька носила джинсы и кеды, то теперь она стала более женственной. На ней сейчас было темно-синее платье с расклешенной юбкой и черным пояском и туфли на невысоком, устойчивом каблуке. Юля всегда ненавидела платья и каблуки. Странно. Что же послужило таким кардинальным изменениям? А, может, просто повзрослела? Впрочем, Катина тоже сильно изменилась за прошедший год. За время пребывания в Лондоне матери удалось привить в ней любовь к юбкам. Правда, яркий макияж она все так же ненавидела, как и в прошлом. Все они изменились. Юлька прыгала, шаталась, затягивая Катину еще в более крепкие объятия, визжа, как ребенок. И Драгомир этого не хватало, потому что в Англии у нее не было таких подруг, как Юлька. — Девочки, я все понимаю, но сейчас урок, присаживайтесь за свои места, — добродушно улыбаясь, проговорила учительница по истории, садясь за свой стол. Юля подхватила Кати за руку и, спихнув своего соседа, усадила девушку за свою парту. Парень, сидящий с Ростовой, что-то недовольно проурчал, но место освободил без пререканий. Учительница снова начала вести свою занудную тему, но ее слушали всего несколько человек, а Юля и вовсе развернулась к Кати и с нескрываемым любопытством начала ее разглядывать, как и большая часть класса. И если подруге этот интерес был простителен, но открытое разглядывание остальной части класса не то, что раздражало, оно выводило из себя. Хотелось подойти к одной из этих крашеных стерв и хорошенько приложить головой об парту, чтобы понимали, что она вернулась совсем не той спокойной девушкой, какой уехала. Той девушке причинили слишком много боли. Ее вывернули наизнанку. И явно уже не собрать обратно. Она пыталась, правда пыталась. Катина по осколкам пыталась склеить то, что он разбил. Так жестоко. Но там, глубоко внутри, все еще бездонные дыры, скрывающиеся за внешне-уверенной оболочкой. — Ты изменилась, — выдохнула резко Юлька. — Ты схерали такие ноги скрывала? — Кто бы говорил! — запричитала Кати, улыбнувшись. — Ты свои видела? Что-то я не вижу знаменитых кед Ростовой а-ля «на все случаи жизни». Ростова тихонько захихикала, а Кати могла спокойно выдохнуть, потому что она переживала, что не сможет вернуть отношения с лучшей подругой. Она прямо-таки чувствовала себя виноватой перед Юлькой. Она ведь бросила ее. Просто уехала, оставив одну среди этих лживых, лицемерных тварей, готовых в любой момент поставить ей подножку. Поступила чертовски эгоистично. Не звонила и не писала, а потом просто так навалилась сверху на голову. — Ты когда приехала, англичанка? — спросила Ростова, сделав удар на последнем слове, выделяя его. На самом деле Катина приехала в родной город еще несколько дней назад, просто никто об этой не знал, кроме соседей и мамы. Драгомир подумывала соврать, однако, решила, что нехорошо начинать встречу со лжи, тем более, что она и так игнорировала подругу весь год. А добрая, маленькая Юля все, как всегда, простила. Несмотря на внешние изменения, Ростова оставалась все той же хорошей девочкой, какой ее запомнила Кати. Такой же невинной. Сколько Кати знала Юлю, то всегда была жутко доверчивой и милостивой. Всегда прощала даже то, что Кати не смогла бы простить никогда в жизни. — Еще два дня назад, — прошептала Драгомир, заметив строгий взгляд преподавателя по истории. — Не могла предупредить, Кати? — возмутилась Юля, сложив руки на груди. — Пошли бы с тобой в клуб, отметили бы это дело. Кати удивленно уставилась на подругу, будто бы не веря, что эти слова вырвались именно из ее губ. Юля Ростова всегда считала клубы гадюшниками и обрыгаловкой, а сейчас сама допускает такой вариант. А Кати думала, что именно ее изменения в характере вызовут потрясения, однако, Ростовой удалось ее удивить. В Англии Катина вела себя бесбашенно, потому что совершенно не знала, чем ей заполнить дыру в сердце. Она много пила, танцевала, но никому, никому и никогда не позволяла коснуться себя. Это было бы слишком. А, может, после него никакие другие прикосновения ее тело не переносило. Не прошло и дня за этот год, чтобы она не вспоминала о разрушителе ее жизни. Как бы она его ни проклинала, как бы ни ненавидела, он не хотел выходить из ее мыслей, прочно поселившись в белокурой голове. Как бы она не заставляла себя забыть, каждую ночь он снился. — Можно и сегодня, — ухмыльнулась Кати, — пятница же ведь. Теперь впору было Катине получать в свою сторону удивленный взгляд. Но ей необходимо было узнать, что же такое произошло с Юлей за этот год, что отразилось на ее привычках и внешности. А чтобы узнать это, необходимо лишь немного подыграть. Кати была уверена, что Юле самой не терпится поделиться с ней своими переживаниями, только вот она не знает, может ли она доверять Драгомир. Осталась ли Кати все еще ее подругой. Осталось только доказать, что ей все еще можно верить. — Договорились, я заеду за тобой в половину десятого, — подмигнула Кати Юля. Отлично, похоже Ростова приняла ее вызов. Им обеим предстоит снова узнавать друг друга, потому что этот год поменял многое в жизнях обеих. После того, как прозвенел звонок, Катина резко встала со своего стульчика, начиная собирать свои вещи в небольшой кожаный черный рюкзачок. Ей сейчас совершенно не хотелось разговаривать ни с кем из своих одноклассников, не хотелось отвечать на глупые вопросы, и уж точно не хотелось услышать его имя из чьих-то уст.

***

— Любимый, — этот звук не может сравниться ни с чем. Противнее него может быть только ее манная каша, чтоб ее. Мгновенно захотелось выблевать все внутренности. Без остатка. Просто потому, что это «средство, чтобы забыть её» начинало невообразимо наглеть в последнее время. Неужели она думает, что значит хоть что-то для него? Что имеет хоть какую-то ценность, помимо секса? Никакой. Совершенно. Ему плевать. Он завел ее, как домашнего питомца, с которым можно поиграться, погладить по головке, и он доволен. Необходимо было сделать так, чтобы никто и думать не смел, что маленькая белокурая девчонка хоть что-то для него значит. Она далеко. Так далеко, как только может быть от него. И это правильно. Трезво. Здраво. Тогда почему, блять, не получается выкинуть ее из головы? Почему, целуя Элину, он не чувствовал того наслаждения, какое чувствовал, когда к его губам прикасались мягкие, теплые губы той, чье имя он строго-настрого запретил себе произносить. Даже в мыслях. Он просто не достоин этого. Сколько раз он мечтал сорваться в Англию только, чтобы посмотреть в большие синие глаза? Не счесть. Здравый смысл и неутомимое желание, как можно лучше обезопасить малышку, всегда побеждали рвущееся к ней сердце. И он понимал, что поступил правильно. Только вот он сделал ей больно. Ему пришлось сделать ей больно, потому что по-другому нельзя было никак. Ей не место в его мире. Просто слишком добрая и наивная. Слишком хрупкая. В ней всего слишком. Год прошел. Даже не верится. Целый гребанный год, а он до сих пор помнит каждую ее родинку. Каждую черту лица. Каждую улыбку. Она будто бы продолжает жить в его мыслях. Сколько бы баб он не перетрахал за этот год, ни одна не могла заставить его забыть те теплые прикосновения и сладкие стоны. Потому каждый, каждый, сука, он представлял на их месте ее. Такую маленькую, податливую и теплую. И только его. — Клим, как думаешь, мы могли бы сейчас пропустить обед и запереться в какой-то аудитории… — прошептала Элина, целуя его в мочку уха. Эта наивная дурочка полагала, что там у него эрогенная зона. Но нет. Только один человек знал. И больше никто не узнает, — я до ужаса хочу почувствовать тебя у себя в ротике и не только… Элина была потрясающе-красивой девушкой, на которую дрочили абсолютно все парни, но клеилась она именно к Климу. Он не давал ей никаких особых надежд, которые она хотела бы заполучить, но Элина постоянно шныряла где-то рядом. И это было не так уж и плохо, потому что на ней в стрессовых моментах можно было снять напряжения. Ведь она всегда за трах. В любом месте. В любое время. Что еще лучше Элина — полная противоположность ей. Темные волосы, темные глаза — все в Лине противоположно малышке, хотя это и несильно помогает. Он знал, понимал, осознавал, что лучше всего будет забыть. И он пытался. Пытается. Застряв в своих размышлениях, он и не заметил, как Элина начала постепенно расстегивать его рубашку, скользя руками по идеальным кубикам пресса, которые стали результатом многочасовых тренировок. Ведь так он срывал свою злость. На шлюхах и тренировках. Он не мог позволять себе думать, что потерял ее. Навсегда. — Детка, я обещал Мире, да и Глебу, что приду, — проговорил Клим, а его рука невольно поползла за кромку неприлично-короткого черного платья. Элина выгнулась в его руках, словно кошка, подчиняясь его движениям, начиная сама тереться голой задницей об его ладонь. Элина никогда в жизни не надела бы обычное белье, только то, которое не прикрывает равным счетом ничего. Он легонько оттянул нитку тонкого белья и резко отпустил. Элина улыбнулась в его губы, а ее рука постепенно пробиралась к ширинке. Это девушка вполне может стать раком даже в коридоре университета, где в любой момент могут проходить люди. Клим резко отпихнул ее, на что она надула губы. Блять, как же раздражает, когда она так делает. — Я сказал: я обещал Мире и Глебу, — прорычал он. — Пойди найди себе другой член на сегодня. — Козел! — выкрикнула она, занося руку для пощечины. Никто и никогда не посмеет поднять на него руку. И уж тем более она. Только одной девушке посчастливилось отвесить ему увесистую пощечину, потому что он позволил. Потому что ему необходимо было, чтобы она его ударила. Он заслужил. Но нельзя было по-другому. Важнее всего — ее безопасность. Плевать, что неведомое чувство жрет его изнутри. Он вытерпит. Во что бы то ни стало. Запястье девушки было умело перехвачено размашистой ладонью. А ее карие глаза встретились с пылающими голубыми. Сама виновата. Знает же, как его бесит, когда им пытаются манипулировать. Особенно сексом. Резко прижав ее запястье к стене, он впился в ее губы грубым поцелуем, свободной рукой задирая черное платьице еще выше. Элина ни капельки не сопротивлялась, вмиг забыв прошлые обиды, отвечая со всей страстью на поцелуй Клима. Ее тело просто не может отказаться от его грубой ласки. Его всегда бесил вкус губ Элины, ее язык с привкусом табака, потому что он помнил совершенно другие губы. С легким привкусом клубники. В коридоре все еще никого не было, поэтому Макаров вполне мог выполнить свой незамысловатый план. Шлюх нужно держать в узде, иначе они начинают трахать мозг. Палец без проблем вошел во влажную плоть, начиная играть с клитором девушки, которая пустила его туда. Из пухлого рта вырвался стон наслаждения. Брюнетка сама начала насаживаться на палец, крутиться на нем, требуя большего, издавая всхлипы в его уши, пытаясь разжалобить. Она такая мокрая. Всегда мокрая. Самодовольная ухмылка тронула его губы. Второй палец незаметно присоединился к танцу первого, двигаясь в унисон. Девушка уже начинала дрожать в его руках, закусывая губы, чтобы не закричать от удовольствия на весь коридор. А Клим прекрасно знал, как она любит кричать. Член уже начинал затвердевать и неприятно тереться о джинсы. Нет-нет-нет, не надо ее трахать, надо ее проучить, чтобы она поняла одну простую истину. — Клим, пожалуйста, — всхлипнула девушка, сдергивая с себя лямки платья, лапая себя за грудь. Его губы нашли затвердевший сосок и зажали зубами, оставляя красный след. Она уже была на пике того, чтобы взорваться, однако Макаров резко вытащил пальцы и отошел от влажной, текущей, распахнутой для него девушки на шаг и полюбовался результатом. Платье было скомкано на талии, длинные, стройные ноги девушки были разведены в стороны, а губы распахнуты в ожидании долгого поцелуя. Тот момент, когда девушка заметила, что пальцы, губы, руки пропали, ее сомкнутые до этого момента глаза распахнулись и с шоком уставились на него. — Это что значит? — заикаясь, прошептала она. Клим, ухмыльнувшись, подошел к девушке и шепнул на ухо с язвительными нотками: — Трахаю я, а не меня, Элина, советую тебе это запомнить. И зашагал по коридору в сторону столовой, оставляя обозленную, неудовлетворенную, текущую девушку смотреть ему вслед.

***

— Наконец-то! — Мирослава помахала рукой, привлекая к себе внимание. Сестренка всегда была немного гиперактивной девчушкой со взрывным характером. С самого детства. Она младше Клима на пять лет. Учится в десятом классе и презирает абсолютно всех девушек брата, за исключением одной, которая стала особенной для всех. Имя девушки, которое он поклялся не называть, звучало из уст Мирославы чаще, чем приветствие. Они действительно сблизились с ней, но, когда она уехала, Мира еще долго винила во всем Клима, хотя и понимала, что у него не было выбора. У него просто не было выбора. Нужно было, чтобы она его ненавидела, презирала, чтобы она забыла о его существовании. Мира запрыгнула в объятия брата, за которым успела соскучиться, пока тот был занят целую неделю. Она так похожа на него, что ни у кого никогда не остаётся сомнений, что она его сестра. Такие же жесткие темные волосы и светлые, голубые глаза, доставшиеся обоим от отца. Единственная девушка, которой он дорожил больше всего. За нее и убить можно. Помимо нее. — А где Глеб? — поинтересовался, не найдя парня поблизости. — Сказал, что ему надо отлучиться, — протараторила Мирослава. — Слушай, Клим, мне тут сказали, не знаю, правда ли это, но она… Мир вокруг просто замер, потому что в дверях столовой появилась маленькая светловолосая девушка. Он просто не мог поверить своим глазам. Нет-нет-нет, она просто не может быть здесь. Он смотрел на нее, жадно вбирая черты лица, о которых он только и думал весь этот гребанный год. Она изменилась. Волосы отросли за этот год и выгорели на солнце, становясь еще светлее, чем были. Если раньше он не замечал, чтобы на ее лице была хоть капля косметики, то сейчас были тонко подведены глаза, а губы приобрели персиковый, натуральный цвет. Лицо сильно осунулось, похудело, побледнело, сердце сжалось от этого. Она похудела, хотя никогда и не была толстой. Пара стройных ножек была непривычно сильно оголена, притягивая к себе взгляд, хотя юбка и была приличной длины. Она никогда не любила юбки. Что она здесь делает? Как ее мать допустила это? На смену невероятной радости пришла злость. Она здесь в чертовской опасности, почему ее мать позволила ей покинуть Англию? Захотелось подойти, встряхнуть ее, как следует, и отправить обратно, в безопасность. А лучше просто поцеловать, зарываясь пальчиками в светлые волосы. Она посмотрела на него, выворачивая его наизнанку. Синие, словно море в грозу, глаза задержались на нем всего на секунду. Взгляд был полон того, чего он хотел. Злости, презрения, раздражения. Этого же ты хотел? Этого ты добивался? Такой взгляд тебя устраивает? Нетнетнет. Он чуть ли не подорвался со стола, чтобы просто подойти и сжать это хрупкое существо в объятиях. Почувствовать ее дыхание на своей коже. Сказать, как сильно он по ней скучал, но он вовремя отдернул себя, напоминая себе о том, как сильно он ее обидел, как предал ее, чтобы защитить. Ненавидит. Он всегда знал это, но почему так больно стало именно сейчас? — Катина! — это имя резануло слух. Он не слышал его уже год. Запретил говорить о ней в его обществе. Запретил себе думать о ней. И вот она вернулась, разрушая все, к чему он так стремился. Вспарывая брюхо и выворачивая внутренности. Он задыхался, будучи не в силах отвести от нее взгляд. Будучи не в силах пошевелиться. Сестренка побежала к ней через всю столовую, крепко обнимая девушку за шею. Она улыбнулась. Эта улыбка вызвала целый табун мурашек. Скажите, что это сон. Но если это он, то он совершенно точно не хочет просыпаться. За эту улыбку можно жизнь отдать. И он бы отдал, не раздумывая. Все оборачивались на нее, перешептывались, а ему хотелось просто вырвать всем особям мужского пола глаза, чтобы не смели стягивать мысленно с нее одежду. Как она смогла из миленькой, тихой девчушки превратиться в потрясающую девушку? Все клокотало, все просило ее всю. Целиком, без остатка. Потому что она нужна. Нужна так, что при виде ее сбивается дыхание, а губы не могут произнести ни словечка, будто бы онемев. После этого года видеть ее так близко, было чем-то сродни подарку, но все же злость начинала постепенно просыпаться в его груди. Потому что она не в безопасности здесь. Рядом с ним. Кати еле-еле сдерживала себя, чтобы не бросить на Макарова еще один беглый взгляд, но она знала, чувствовала, ощущала, что он смотрит на нее таким взглядом. Таким странным, пожирающим взглядом, что становилось неуютно, пока не вмешалась Мирослава, разрывая их короткий зрительный контакт. Видеть его было больно. Воспоминания захлестнули с головой, заставляя чуть ли не задыхаться от этой боли, сжирающей изнутри. Он все так же невероятно красив. До чертиков красив. До неприличия красив. До боли в сердце красив. Она обещала, что не будет обращать на него внимания. Она обещала, что станет сильной, что не будет даже смотреть на него. Черт, если бы она знала раньше, насколько это будет сложно, то посмеялась бы своей уверенности. Особенно, когда он смотрит на нее таким взглядом. Мирослава тоже изменилась за этот год. Повзрослела, становясь еще больше похожей на старшего брата. Из маленького чертенка превратилась во взрослую, сногсшибательную брюнетку с ясными голубыми глазами. Такими же, как у него. — Боже, мне даже не верится, что ты приехала, — девушка и не собиралась выпускать Драгомир из своих стальных объятий. Слишком крепкие у нее объятия для такой маленькой девушки. Стыд снова заполнил все сознание Катины. Ведь с Мирой она тоже не попрощалась, хотя та любила ее. Считала сестрой. Но она ни капельки не винила ее сейчас. Во взгляде Макаровой была лишь безграничная радость. Она была действительно рада, что Кати вернулась домой. — Знаешь, в Англии все просто жуткие зануды, — усмехнулась Кати, потрепав Мирославу по волосам. Весь день в школе прошел относительно нормально, учитывая, что они больше не пересекались. Тогда он просто вышел из столовой, не сказав никому ни слова, но это ее обрадовало, потому что она могла спокойно поесть, не дрожа всем телом, чувствуя на коже его взгляд. Домой она шла в полном одиночестве, обдумывая произошедшее сегодня. Катина была абсолютно уверена, что подвергла его в шок своим появлением, потому что этот взгляд был слишком… долгим. Слишком пронизывающим до костей, он будто бы не узнавал ее. Будто бы думал, что это все нереально. Он был таким же. Ничего не изменилось со дня ее отъезда, когда он сказал, что ему плевать. Когда она увидела в его глазах такое презрение, что хотелось умереть, но не видеть этого. Когда поняла, насколько она ошибалась. Когда боль захлестнула с головой, заставляя чуть ли не кричать от отчаяния. Потому что он лишь захотел затащить в постель наивную дурочку и у него это прекрасно получилось. Только вот потратить ему пришлось на это гребанных семь месяцев. Семь месяцев, ради одной ночи. Прекрасной, будоражащей, невообразимой ночи наслаждения и сладкой боли. Воспоминания сразу досужливо показали в голове множество картинок той ночи. Его руки, теплые губы, вытворяющие что-то невероятное, и тело, от которого исходил дурманящий запах. Кати мгновенно отдернула себя, заставляя себя вспомнить и так же то, что за это наслаждение потом пришлось заплатить целым вагоном боли, когда она увидела его и сексуальную брюнетку страстно целующимися прямо в женском туалете. Заставила себя вспомнить ее голое тело, валяющуюся в разных сторонах одежду, и звук разбивающегося на миллионы осколков сердца. Слишком больно даже от простых воспоминаний. Из размышлений ее вывела холодная рука, больно схватившая за запястье, и толкнувшая за угол ближайшего дома, где совершенно нет людей. Катина, не ожидающая подобного, не устояла на ногах и упала на асфальт, разбивая в кровь коленки.