last man standing

Смерть пахла в России иначе, чем в Африке. Так говорил ему отец. В России все и всегда было иначе, так даже в новых учебниках по истории писали. Новых учебниках по новейшей истории — не мира, человечества. Поэтому, наверное, — Исин никогда ни в чем не был уверен, когда дело касалось каких-либо исторических фактов, — она и сгинула первой во время катаклизма. Опять же — так было написано во всех книгах. Точные даты не были его фишкой, но вот сказать, когда все пошло не так, когда все начало разрушаться, мог с точностью до минуты. Он помнил все, что случилось с ним в тот день. И что происходило в дни последующие. Исин видел, как огромные небоскребы, устремлявшиеся своими шпилями в небо, складывались, словно карточные домики, разваливались на части, превращаясь в пыль. Пыль, оседавшую потом еще несколько лет, чтобы можно было спокойно дышать без использования респираторов. И вроде бы даже воздух не был заражен — дозиметры, переделанные за несколько месяцев до катаклизма показывали нормальный уровень радиации. Но как это все вот так вышло — до сих пор остается загадкой.

-

Полуразрушенная лаборатория на самом высоком этаже единственного уцелевшего здания в центре города — его своеобразная крепость, его дом в каком-то смысле. Место, в котором ему спокойно, в котором он чувствует себя нужным кусочком огромного паззла, который раскрошили так, что не собрать быстро. Исин потягивается, разминая затекшую ото сна шею, хрустит пальцами, и окидывает комнату взглядом. Тут и там склянки с растворами, которые, по старым подсчетам отца, должны ему помочь в его нелегком деле. По всему полу разбросаны тетрадные листы — единственная чистая бумага, что сохранилась в этом здании, — на которых мелким почерком формулы, переплетения цифр. В дальнем углу заваленный книгами диванчик, потрепанный временем, но исправно служащий своему хозяину, когда тот решает отдохнуть. — Исин? — стук в дверь выводит парня из своих мыслей. Он отворачивается от приборной панели, оборачиваясь через плечо. Встречается глазами с чужими, которые смотрят улыбаясь, и вздыхает. Он ждал его, и рад, что это не кто-то другой. — Твоя поза и задумчивый взгляд заставляют меня думать, что пока меня не было, ты изобрел что-то, что тормозит время. — Боже, Чондэ, глупостей не говори, — тихо посмеивается Исин, слушая, как приближается Чондэ. — Я не настолько гений, чтоб изобрести что-то подобное. Я даже то, что делаю, никак не могу закончить. — Ну эй, что за несчастный вид, — Чондэ в миг оказывается совсем рядом со старшим и заглядывает ему в глаза. — У него тут, значит, друг с опасной вылазки вернулся, а он... — Кстати, что там? За границей? — Пусто, — вздыхает Чондэ, отходя на шаг назад. Он оглядывается, пятится к дивану в углу, тянет за собой Исина. Скидывает книжки на пол под неодобрительный возглас старшего. И плюхается на бывшую некогда кожаной обивку, поднимая столп пыли и утягивая за собой Исина. — Там пустыня, чистая и ровная пустыня. И не скажешь, что раньше был мегаполис, кишащий людьми. Исин на мгновение задумывается, выпадая из реальности, смотрит на Чондэ, который в красках рассказывает, с чем им довелось столкнуться по ту сторону границы, отделяющей их поселение от остального мира. Того, что от него осталось. А ведь он надеялся, знал, что бесполезно, но надеялся, что там — есть люди, там есть знания. — И тут Чонин меня подрезает — жизнь спас, отвечаю, — Чондэ резко замолкает, прослеживая взглядом за направлением чужого взгляда, и тихо сглатывает. — Исин, я, конечно, понимаю, что рассказчик из меня так себе, на троечку, но все же... — Прости, о чем ты ? — Исин возвращается к разговору, понимая, что прослушал все, абсолютно все, что говорил ему друг. Чондэ фыркает, не обижаясь даже — как никто привык, что старший любит уходить в себя. — Пойду я, говорю, — он встает, отряхивает комбез и поправляет задравшуюся футболку. — Нужно еще Чонину помочь оружие разобрать, а то тоже наверняка первым делом не докладывать пошел, а к своему ненаглядному Сехуну. Исин полностью приходит в себя, только когда импровизированная дверь, точнее то, что от нее осталось, хлопает о косяк. Это означает, что Исин снова один. Наедине. С собой и своим проектом.

-

Чондэ правда надеялся, что Исин хотя бы в этот раз пойдет за ним. Догонит, объяснит, почему задумался, попросит прощения — хотя, в общем-то, не за что, — и улыбнется так, как любит Чондэ, являя так любимую им ямочку на щеке. Но в голове лишь звук закрывающейся двери, и никаких шагов следом. Хотя, столько лет прошло, на что он все еще надеется? С ноги открывая дверь подсобки, что служит их отряду и комнатой отдыха, и складом оружия, и переговорной одновременно, Чондэ думает, что нужно научится стучаться. Не только тогда, когда это касается Исина. — Ким, ты ничего не видел, — орет на него Чонин, прикрывая собой младшего. — Кому расскажешь — я тебя лично прибью, не посмотрю, что ты — лучший солдат Дельты. — Боже, Чонин, — смеется старший, — я, вообще-то, не трепло, если ты не заметил. А еще старше тебя, как ты вообще со мной разговариваешь?! И, вообще, это мой брат, какого черта? — Прости его, хен, — подает голос Сехун. — Но он прав — ты ничего не видел, никто не хочет проблем. — Ну не здесь же, — злость Чондэ быстро сходит на нет. Он тяжело дышит, Сехун даже со своего места видит, как движутся крылья его носа. — А если бы это был не я?! Сехун... Младший подходит к Чондэ ближе, обнимает крепко — он и не заметил, когда младший брат так вырос: раздался в плечах, вытянулся в росте и вообще, стал куда выше самого Чондэ. Он шепчет ему на ухо, что все хорошо, что их никто не заметит, никто о них не узнает. И что Чондэ беспокоиться не о чем. Но старший не верит — не потому, что брату не доверяет. Потому что боится. Ведь у него, по сути, никого, кроме Сехуна нет. Исин... Исин он не в счет. Исин — это другое, это то, что ему точно так же хочется спрятать, чтоб никто не узнал. — Кстати, Ким, — подает голос Чонин, — у нас завтра очередная вылазка до медицинского центра. Не смотри так на меня — это не я придумал. Этим чудикам из исследовательской группы снова что-то нужно. Как в какой-то сказке было — сходи туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. — Эти, как ты выразился, чудики, нам жизнь спасают, — бурчит Чондэ, легонько отталкивая от себя брата. — Вылазка, значит, вылазка.

-

Чондэ не спит всю ночь перед заданием, думая то о брате с Чонином, то об Исине, что даже к ужину не выходил. Ему хотелось пойти в лабораторию, если нужно — покормить силой. Он ведь видел, как изможден старший. Но не мог — Исин не слушал его, когда дело касалось того, чтоб бросить свои исследования хотя бы на пятнадцать минут. Да и вообще. Когда по его внутренним часам наступает полночь, а сна все еще ни в одном глазу, Чондэ поднимается с кровати — условно, само собой, — и размяв затекшие от не очень удобного положения мышцы, на ощупь идет в лабораторию. Этот путь он знает как свои пять пальцев, и даже кромешная тьма здания не помеха. Ведь раньше, когда это все только случилось и понимание того, что это их дом, настигло всех абсолютно, Чондэ первым стал сбегать туда. Это уже потом он рассказал о той уцелевшей — чудом, не иначе, — лаборатории Исину. И его секретное место перестало быть его. Потому что Чондэ сразу отошел на второй план, стоило Исину увидеть все эти работающие машины, приборы, запасы тетрадей и чернильных ручек. Поднимаясь на ощупь, Чондэ смеется про себя — сквозь приоткрытую дверь лаборатории льется едва приглушенный синий свет. Что может означать только одно — этот заучка Исин еще даже не ложился. И едва даже подумывает об этом. — Эй, Син, — тихо зовет Чондэ, приоткрывая дверь шире и замолкая на полуслове: старший спит на диванчике, окруженный книгами и какими-то новыми записями. Очки — тот еще раритет — съехали на кончик носа, и грозятся вот-вот свалиться совсем. — Ну что за дурак. Чондэ ругается себе под нос, собирая все листки с записями в аккуратные стопки. Он подходит ближе к старшему, тепло улыбается — ох, жаль тот не видит, хотя и не понял бы все равно, — и осторожно, самыми кончиками пальцев стягивает с него очки. Он точно знает, что сон Исина таким он не потревожит. Зря он, что ли, лучший в Дельте. Исследования, что проводит Исин, младшему никогда не были интересны. Он в них, если честно, просто ни черта не понимает, да и не видит смысла в том, чтоб вывести свинью из пробирки. Да, это, конечно, было бы неплохо — едва ли кто-то из них вообще помнит, что такое мясо и какое оно на вкус. Но ему кажется, что это все — гиблое дело. — Чондэ? — Исин позади него вертится на месте, просыпаясь и смотря младшему в спину. — Ты чего не спишь? — Хотел спросить то же у тебя, — усмехается Чондэ. — Исин, зачем это все? Он машет перед лицом чертежами и формулами, а Исин перехватывает его руку, вырывая листы. — Ты просто не понимаешь, — зло бросает Исин. — Это — следующая ступень эволюции, и наш шанс не столько выжить, сколько прожить еще несколько десятков лет. А если я смогу вывести кое-что еще, то...— Исин резко замолкает, вскакивая с дивана. Он подлетает к приборной панели, что проводами и шлангами уходит к огромному прозрачному куполу, под которым... в жидкости, напоминающей какой-то гель, находится непонятного вида шарик. Если зрение Чондэ было бы чуть лучше, он бы смог даже со своего места рассмотреть маленькие отростки — ровно четыре, — смутно по расположению напоминающие руки и ноги... — Исин, это что, человек? — тихо говорит младший, не веря своим глазам. Пусть его зрение подведет, господи. — Эмбрион, — откликается Исин, что-то переключая на приборной панели. Он долго смотрит на зеленый экран сбоку, где едва заметным зигзагом, струится линия жизни этого существа за стеклом, и когда видит, что она не прямая, выдыхает облегченно. — Я пытаюсь создать человека. Ну знаешь, раньше, отец рассказывал, существовала такая штука — искусственное оплодотворение. Чондэ открывает и закрывает рот, словно рыба на суше, не в силах сказать что-либо. Он не понимает, как это. Зачем это все нужно. Зачем создавать этих, не приспособленных к нынешним условиям, детей, которые вообще могут не выжить. Зачем обрекать их, созданных из пробирки, на раннюю смерть. — Исин, зачем? — Что зачем? — непонимающе смотрит на Чондэ старший. — Ты не понимаешь, Чондэ. Это — наш шанс выжить. Оставить после себя не кучку воспоминаний, которые, возможно, даже некому помнить. А целое наследие. Они — наш ключ к возрождению былой жизни. — Но они же не свиньи, чтоб их вот так вот из пробирки выращивать, — тихо говорит себе под нос Чондэ. Он не понимает этого, Исин в этом прав. Он и не будет стараться понять, ведь это — бред полнейший. — Уходи, — просит старший. Он надеялся, что как только у него это получится, Чондэ будет первым, кому он расскажет, кому он покажет. Потому что тогда им всем — никому из них — не нужно будет прятаться. Они смогут жить так, как они хотят. Не следуя негласным уставам их так называемой общины. — Уходи, Чондэ. Но младший стоит на месте, даже не дергаясь. Он не может уйти. Словно бы ноги приросли к полу. Он видит блеск в глазах Исина — не поймет только, слезы это или еще что. Видит, как дрожат его руки, сжимаемые в кулаки. Видит, сколько усилий ему нужно, чтоб не закричать. — Исин... — тихо говорит Чондэ, ловя чужой взгляд. Не отводит глаз, смотрит будто бы прямо в душу. — Нам ведь это не нужно, Исин... Ни тебе, ни мне. Никому не нужно. Исин подходит к нему ближе, вскидывает голову вверх — чертовы два сантиметра разницы в росте — и смотрит так зло, что Чондэ не придумывает ничего лучшего, кроме как крепко сдавить старшего в объятиях. Крепко-крепко, чтоб не дергался, чтоб не убежал. А тот будто бы этого и ждал — обнимает в ответ так же крепко, утыкается в плечо и тихо плачет, будто бы его запал, который пришел к нему со злостью, резко заканчивается. — Мы ведь все умираем, Чондэ, — тихо всхлипывает Исин. Легкая футболка Чондэ мокнет от исиновых слез, а он не знает, что сказать. Чтоб не разозлить снова. Чтоб не расстроить еще больше. Он ведь и так это знает. Они ведь — единственные, кто выжил в этом чертовом мире. Человек сто от силы. Последний оплот человечества, если можно так сказать. Без права на еще одну ошибку. Без права на безмолвное забвение. — Тише, Исин, тише, мой хороший, — Чондэ гладит его по волосам, носом утыкается в висок и вдыхает запах. Запах кожи Исина, смешанный с запахом каких-то реагентов, химических веществ, что в этой комнате в избытке. Его немножко ведет от близости, но он держит себя в руках. И не знает, что еще сказать. Чондэ осторожно утягивает его в сторону дивана, садится сам и на коленки утягивает Исина. Обнимает крепче, чем до этого, и пытается снова заглянуть в глаза. А когда ему это удается, понимает, что зря. В глазах напротив — миллион не высказанных вопросов, не произносимых вслух чувств и чего-то еще. Он прижимает его крепче, и по идее, Исину бы его оттолкнуть, ведь нельзя так, но тот лишь жмется сильнее, крепче, ближе. Доверчиво и открыто вверяет себя в чужие руки, которые, по сути, не такие уж и чужие. Роднее объятий Чондэ, ведь, и нет ничего. Он ведь видит, как Сехун смотрит на Чонина, как тот возвращает этот взгляд. Он чувствует это все между ними, завидует немножко. Ведь Сехун это Сехун, а он... Кто он и кто Чондэ?.. — Исин, посмотри на меня? — Чондэ нарушает тишину первым, заставляет смотреть себе в глаза, не перестает крепко обнимать. — То, что я сейчас сделаю, должно остаться между нами. Никто не должен узнать. Исин кивает, слабо представляя, о чем вообще говорит Чондэ, но кто он такой, чтоб не подчиниться этому властному голосу, этим крепким рукам, что держат его, словно сокровище. Чондэ целует мягко, но настойчиво. Не спешит, позволяя привыкнуть к ощущениям, и когда Исин не отшатывается, не бьет его по лицу, проводит кончиком языка по чужим губам, раздвигая их и проникая внутрь. Ласкает до одури умело, нежно и так, что Исину даже думать не хочется, откуда вообще тот так умеет. Скользит ладонями по стройному телу Исина, перебирает пальцами ребра, и гладит, гладит, гладит. До того нежно, что Исину кажется, будто бы он снова сейчас заплачет. Но уже от счастья. Переполняющего его сейчас, и грозящегося вылиться через край. Младший спускается поцелуями к шее, нежно касаясь губами мягкой кожи, пробует ее на вкус, но вовремя одергивает себя — никаких меток, нельзя, иначе будет плохо. Всем. Чондэ носом ведет до ключиц, утыкаясь в ямочку между и снова крепко сжимает в объятиях. — Хороший мой, — шепчет он, касаясь губами кожи, щекоча ресницами и дыханием. А Исин забывается. Растворяется в ощущениях. И чувствах. И пропускает момент, когда какой-то из приборов, оставленных без присмотра, начинает истошно пищать. Он резко подрывается с места, что-то ищет, отключает, включает снова, бьет по кнопкам, крутит рычажки и переключает тумблеры на приборной панели. — Исин, прекрати! — Чондэ кидается вперед, но Исин будто бы уже не здесь. Он бьет по приборной панели, Чондэ видит как тяжело он дышит. — Пойми, дети — не свиньи, ты их так не выведешь! — Нет, я должен, ты не понимаешь, — снова, как заведенный, повторяет Исин. — Я обещал ему, что я смогу. Что я сделаю. — Остановись, Исин, Бога ради! — Не существует этого чертового Бога, Чондэ, — Исин разворачивается к нему, а в глазах снова — злые слезы. Слезы отчаяния. — Но он уже не дышит, Исин, — Чондэ видит эту нить, что зеленым светом уходит за границы экрана маленького монитора. Он видит, как то, что Исин назвал эмбрионом, даже не дышит. Он знает, это видно, но не сейчас. Не в этот раз. — Я не могу все бросить, Чондэ, не могу, — Исин падает на колени, а Чондэ оказывается рядом в момент. Падает к нему рядом, обнимает крепко, но Исин вырывается. Кричит, едва слышно, но отчаянно. — Исин, посмотри на меня, — Чондэ пытается поймать его лицо в свои ладони. Пытается заставить посмотреть себе в глаза. — Это бесполезно, Исин, бесполезно. — Нет, ты не понимаешь, — как заведенный повторяет старший. — Это нужно. Нужно нам всем. И нам с тобой тоже нужно. А я ни на что не гожусь. Я не отец... Завтра я пойду с вами. — Что— Нет, Исин, не пойдешь, — Чондэ злится. Не сильно, но злится. Как он может отпустить туда, за границу, Исина? — Пойду, я должен. — Нет. Сейчас ты должен успокоиться и поспать, — Чондэ помогает ему подняться, ведет к диванчику и усаживает на него. — Ты весь измотан. Тебе нужен отдых. Я попрошу Сехуна присмотреть за тобой. Исин молчит, кивая, но внутри что-то разрывает его на части. Он не может сидеть здесь. Он должен пойти на ту сторону, должен сам убедиться, что там ничего нет. Что там нет жизни. Но сейчас он слушается Чондэ и пытается заснуть. Он слышит сквозь дрему, как Чондэ что-то говорит брату, просит его быть осторожнее, если что, сразу звать Чонина или его. Чувствует, как младший улыбается, потому что это же Сехун. Он всегда улыбается. Его улыбка — единственный стимул жить для многих из них. Для Чонина в первую очередь. И Исин не может допустить, чтоб она погасла.

-

Исин просыпается раньше всех. Наспех кидает в сумку две бутылки воды, платок и респиратор, и спускается к дальнему выходу. Тому, что дальше от главного холла здания, потому что там его точно заметят, а этого он никак не может допустить. Он выходит за границу, натягивая на лицо лепесток респиратора, и вдыхает полной грудью. Воздух здесь, снаружи, другой. Он отличается он спертого, переполненного углекислым газом, воздуха в помещении лаборатории, но Исину это нравится. Нравится это давление в груди. Судя по тому, что с этой стороны нет следов, Дельта никогда здесь не была. Никогда не заходила на эту сторону. И Исин радуется — точно не будут искать, по крайней мере, не так вот сразу. Он делает несколько шагов, погрязая в песке и пыли, которыми припорошены улицы некогда великого и величественного города, и сворачивает направо. Там, за парой остовов домов, пустыня. Как в книжках. Как в старых учебниках по географии. Исин не знает, не опасно ли ступать на песок, вдруг там, под ним, под этой толщей лишь пустота, но делает очередной шаг вперед. Спотыкается обо что-то и летит вперед, тормозя руками. Лепесток слетает, и Исин боится сделать вдох, открыть глаза. Но когда сдерживать дыхание становится невыносимо, он выдыхает полной грудью и чувствует, что с воздухом все вполне нормально. По крайней мере, на несколько часов его точно хватит. Он поворачивается на спину, широко раскидывая руки и жмурится — солнце, скрытое за тяжелыми свинцовыми облаками, светит и слепит нещадно, и вынуждает повернуться хотя бы на бок. Исин видит то, что едва ли надеялся увидеть. Цветок, похожий на привычную когда-то герберу. Но явно другой. Вокруг зеленеет трава, хотя Исин готов поклясться — всего секунду назад здесь была бескрайняя пустыня. Он улыбается чему-то своему, слыша вдалеке голоса, зовущие его по имени. Но Исин лишь смотрит на цветок, смотрит так, что лепестки его закрывают все темное небо. Исин думает о Чондэ, о поцелуях в лаборатории, кусает губы. Наверное, Чондэ был прав. Как и всегда. Исин закрывает глаза и, кажется, проваливается в дрему. Растение покачивалось, стоя совсем одиноко на фоне сузившегося горизонта, — ибо он уже уронил голову в траву, — бесшумно и естественно неся ему простейшее утешение, свойственное малым вещам, и всю полноту покоя; и растение это росло, росло, оно заслонило все небо, и глаза Исина закрылись.