last man standing

Исин не приходит в себя ни через несколько часов, ни через некоторое количество дней. Чондэ кажется, будто он уже со счета сбился. Он оббивает порог комнаты, которая заменяет им госпиталь, не спит, толком не ест, и на задания — по приказу Чонина и после уговоров Сехуна — не ходит. Он не может позволить себе сомкнуть глаза — вдруг Исин очнется, по этой же причине и уйти за границу не может — вдруг что, а его нет рядом. Он себе этого не простит, он знает это наверняка. Сехун сидит с ним рядом первые несколько часов, когда вокруг старшего, словно вокруг подопытного кролика, сбежавшего из клетки, кружат так называемые специалисты. Он крепко сжимает руку брата, чуть поглаживая верхнюю сторону чужой, шероховатой ладони своей маленькой ладошкой. Он заверяет его — мысленно, словно бы с этим катаклизмом у них на двоих одна способность, — что все обойдется, что все будет в порядке. Ведь это же Исин, по другому быть никак не может. Через часа три его сменяет Чонин, что-то шепчет на ухо самому младшему из них, незаметно и невесомо целует в уголок губ — пока никто не видит — и крепко держит ладонь сехуновскую в своей, не желая отпускать, хотя сам прогонял практически пару минут назад. — Слушай, Ким, — тихо начинает Чонин, хотя не знает, стоит ли вообще что-то говорить. Чондэ даже не смотрит в его сторону. Лишь на плотные силиконовые занавески не мигающим взглядом. — Я все понимаю, но ты здесь едва ли чем-то поможешь. Пойдем, отдохнешь немного, а я приставлю Пака — он последит, и если что прибежит. — Нет, Чонин, ты не понимаешь, — голова Чондэ падает в сложенные на коленях ладони и он, кажется, начинает беззвучно плакать. — Я должен быть здесь. Должен дождаться. — Как знаешь, Ким, просто... — Чонин все еще не знает, стоит ли давить на жалость или совесть, приплетая сюда то, что Сехун волнуется за брата. Или все же не стоит и этот груз ответственности, что самовольно взвалил на себя Чондэ, окажется слишком давящим на и без того опущенные плечи. — Если что, мы с Сехуном рядом. Он принесет тебе поесть. — Спасибо, Чонин, — шепчет Чондэ, поднимая взгляд и пугая Чонина до чертиков — он никогда не видел, чтоб кто-то из их отряда плакал. Особенно Ким. — Я тебя очень прошу — не выпускай Сехуна из поля зрения... — Хорошо, если что — свисти, — младший еще раз хлопает Кима по плечу и уходит. На секунду задерживается перед входом. За плотными завесями ничего толком не разобрать, не услышать. Но вроде бы лица местных медиков не выражают скорби. - Они нашли его едва дышавшим. Исин лежал без лепестка респиратора, раскинув руки и ноги, словно звезда морская, про которых они читали в учебниках. И чему-то улыбался. То ли перед тем как уснуть, то ли уже во сне. Чондэ падает перед ним на колени, ловит лицо в ладони, кричит что-то, пытается привести в чувства, но Исин в его руках — безвольная кукла. Последнее, что помнит Чонин Чжан Исин, ты, черт побери, обещал, приди же в себя и крепкие руки Пака, что оттаскивают Чондэ от Исина. Что крепко держат поперек груди. Пак просит Чондэ надеть респиратор на место, потому что они не уверены в загрязнении воздуха — приборы слишком сильно шалят и фонят. Просит успокоиться, потому что сейчас все это — не то, что нужно им или Исину. Чондэ успокаивается, приходит в себя, вместе с маской респиратора цепляя на лицо маску равнодушия и спокойствия. Потому что Пак прав — он нужен Исину в трезвом уме, а не таким вот размазней. Тем более, лучше всего не показывать ничего из того, что не стоит. Никому не стоит об этом знать. Чондэ несет его до здания сам, не доверяя никому, даже Чонину, шипит на Пака, когда тот предлагает помощь. Но не отказывается, когда перед ними открывают дверь. На первом этаже, что служит им всем своего рода больничным крылом, уже все готово — койка, какие-то аппараты, приборы и пробирки. Чондэ им не доверяет, но выбора у него, в общем-то, совсем нет. Не играть же им в Ромео и Джульетту в самом-то деле. Не то время, и не то, увы, место. — Головой за него отвечаешь, — шикает на подошедшего медбрата Чондэ, и садится рядом с палатой, стаскивая лепесток и выбрасывая в мусорку. Если Исин придет в себя, Чондэ больше не выйдет за пределы здания. И пусть Чонин делает с ним что хочет. - — На него было страшно смотреть, — тяжело вздыхает Чонин, устраивая свою голову на коленках Сехуна. Они в комнате младшего, куда не суется ни одна живая душа — далеко от основных помещений, да и затхлый запах воды, что в туннелях под зданием, отпугивает посторонних. А Сехун привык. Зато точно знает, что сюда никто — абсолютно — не сунется. Он нежно перебирает волосы старшего, успокаивая. — Я говорил тебе, что твой брат пугающий... Так вот это все куда страшнее того, что я видел, выходя с ним на вылазку. — Просто он переживает, — Сехун чуть улыбается, поджимая после губы, будто бы улыбаться сейчас — кощунство. — Представь, как бы выглядел ты, будь на месте Исина я? Чонин резко вскакивает, тянет Сехуна на себя, заключая в крепкие объятия. — Даже думать о таком не смей, — шепчет он ему куда-то за ухо. — Я даже представлять не хочу, что с тобой может что-то такое случиться. Я же... Не переживу. Сехун обнимает его в ответ так же крепко, чуть привставая на цыпочки, поворачивает голову и утыкается губами в висок. — Прости, — тихо, едва различимо, говорит он. Чонин качает головой, чуть отстраняется и ловит ладонями лицо Сехуна. Смотрит в его фиалковые глаза, тонет в них с новой силой, и подается вперед. Целует нежно, мягко и без напора. Как дети, которые влюбились впервые. Хотя для Чонина, Сехун всегда был, есть и будет первой и единственной любовью. — Чонин, осторожность сейчас превыше всего, — шепчет ему в губы Сехун, отходя на шаг, но не отпуская руки Чонина из своих. — Я пойду проверю хена. Не уходи. Чонин кивает лишь тогда, когда за Сехуном закрывается дверь, пуская холод по спине. И плохое предчувствие вместе с ним. - С того дня, как они нашли Исина, прошло около недели, но подвижек не было. Ни на йоту не приблизились к тому, чтоб Исин пришел в себя. Чтоб открыл глаза. — Господин Ким, вам лучше пойти поспать, — рядом с Чондэ на скамейку присаживается тот самый медбрат, что забрал его Исина в первый день. — А лучше, сначала помыться и потом поспать. На вас смотреть больно. — Так не смотри, я ж не экспонат в музее, — зло отзывается Чондэ, но голос — уставший, сонный, едва различимый — выдает с потрохами. — Скажи мне, сколько еще его вот так вот можно держать? — Он дышит, значит, он жив, — улыбается медбрат. Чондэ поднимает голову, всматриваясь в висящий на шее бейдж — он лично, в одиночку, ходил в канцелярский почти на ту сторону города ради таких вот штучек, — и силясь разглядеть имя. Буквы сливаются в одно сплошное пятно и Чондэ бросает эти попытки. — Как только что-то станет известно, я лично сообщу вам. Медбрат улыбается ему как-то слишком добродушно. Или слишком жалостливо. Хрен их, этих, медиков разберешь. Он говорит, что его зовут Бекхен, и силком отправляет Чондэ спать. И Чондэ ему немного — совсем малость — благодарен. В коридоре он сталкивается с Сехуном, который удивляется не меньше самого Чондэ, но лишь улыбается, тянет за собой, в соседнюю со своей комнату и сам укладывает спать. Сидит на кровати, гладит брата по волосам, приговаривает что-то, Чондэ никак не разберет что, и улыбается. Если бы улыбкой можно было согревать, или лечить, Сехун бы, наверняка, вылечил всех. И Исина в первую очередь. — Спи, — Сехун наклоняется, целует старшего брата в макушку, и легко соскальзывает с чужой кровати. Он выходит из комнаты, стоит дыханию Чондэ выровняться, не слышно прикрывает за собой дверь и попадает в чьи-то объятия. — Боже, Чонин, зачем так пугать, — тихо смеется Сехун, ощущая чужое дыхание на шее. — Чонин? — Так вот кого ты, значит, ждешь, — чужой голос опаляет нежную кожу, Сехун пытается дернуться, но ему зажимают рот рукой и тянут в темноту коридоров. — Ничего я тебе не сделаю, не бойся. Только с Чонином поговорю по душам. На глаза Сехуна наворачиваются слезы, потому что он не брат, который может за себя постоять. И вырваться он не может, как ни пытайся. Он слишком слабый, а держат его более чем крепко. Последнее, что он видит, перед тем, как его утаскивают силой в темноту коридоров — знакомый любимый силуэт, спешащий к нему на выручку. - — Господин Ким? — Бекхен стучится в дверь до того робко и тихо, что создается впечатление, что он скребется. А не пытается получить разрешение войти. — Вы спите, господин Ким? — Кого там черти принесли?! — раздается за дверью злой возглас. — Кого— А, Бекхен... Что случилось? — Исин очнулся, — улыбается медбрат, тут же отходя в сторону, боясь, что Чондэ снесет его с дороги. — Исин! — Чондэ залетает в палату, крича на ходу. Тут же подлетает к койке, опускается на колени, чтоб быть с Исином на одном уровне хотя бы глазами. — Господи, Исин, ты как? Исин лишь смотрит на него чуть задумчиво, улыбается как раньше и тянется вперед, ладошку прикладывая к щеке Чондэ. Тот трется о нее, словно кот, дорвавшийся до сметаны, и ему сейчас совершенно плевать на то, как это выглядит со стороны. Или кто что може подумать. — Все в порядке, Чондэ, — голос Исина чуть хрипит, но это его Исин, однозначно. Его. — Господи, Исин, как же ты меня напугал, — плачет Чондэ, крепко сжимая в руках ладонь Исина. — Я уже все варианты успел обдумать, а ты... Ты лежал весь такой бледненький, едва дышал... — Я жив, Чондэ, жив. Чондэ забирается к нему на койку, крепко обнимая и разворачиваясь так, чтоб им вдвоем было удобно — он буквально опутывает Исина своими руками и ногами так, чтоб показать ему, что он под защитой. А еще, что он, Исин, его. И ничей больше. В палату заглядывают младшие — Чондэ сразу же настораживается, видя потрепанного Сехуна, который крепче обычного жмется к Чонину, но что-то в их глазах — что-то общее и на двоих — не дает ему сказать и слова. Он потом спросит, что случилось, почему Сехун выглядит таким напуганным, больше обычного напуганным. Сейчас для него — как бы кощунственно не звучало — важнее то, что Исин в его руках такой теплый, такой родной и живой, что главное. Сехун говорит что-то о том, что они рады, что Исин жив, что с ним все в порядке, и пытается шутить, что Чондэ их всех с ума свел. Но голос младшего дрожит. Чонин прижимает его к себе еще ближе — хотя куда уж еще, — и не улыбается. Лишь кивает на дверь, прося Чондэ выйти с ним. Они оставляют Сехуна с Исином, который продолжает рассказывать о том, что старший всех до чертиков напугал, а сами выходят в коридор. — На него напали, Чондэ, — тихо говорит Чонин. — И это был кто-то из наших — не знаю, кто, он был в маске. Но если узнаю — я убью его, отвечаю. — Погоди... — Чондэ оглядывается назад на Исина с Сехуном. — Как напали? О чем ты? — Незадолго до того, как Исин пришел в себя. Они рано или поздно обо всем узнают, Ким. Чондэ напрягается. Если они узнают — всем будет плохо. И никого не пощадят. И Ким прекрасно понимает, что всем этим они, в первую очередь, подставляют не себя — они вдвоем нужные люди, на них держится весь сталкерский отряд. Они подставляют тех, кого любят больше жизни. — Мы придумаем что-нибудь, Чонин, — Ким хлопает младшего по плечу. Хотя сам с трудом верит в то, что говорит. — Мы справимся. Обещаю. Чонин лишь качает головой — прекрасно понимает, хотя и хочется верить, что обещания здесь едва ли имеют большую силу. Он заходит в палату первым, тянет на себя Сехуна, и что-то шепчет на ухо. Тот лишь кивает, чуть заметно улыбаясь и говорит Исину, что он еще заглянет. — Что случилось? — Исин всегда зрит в корень и видит, как сейчас напряжен и взволнован Чондэ. Тот садится рядом, осторожно берет руку Исина в свою и не смотрит в глаза. — Что произошло, Чондэ? — На Сехуна кто-то напал, — голос Чондэ тихий-тихий, надломленный. И Исин ощущает острый укол совести — ведь это все, в большей мере, его вина. А тут еще и на младшего напали. — О, нет, не смотри так. Ты не виноват в этом. — Но Чондэ... — Я придумаю что-нибудь, — едва заметно улыбается тот и оглядывается. Вокруг них никого, да и в коридоре, вроде бы, тоже. И он смелеет — тянется вперед, целуя в уголок губ — быстро и невесомо, чтоб не дай бог не заметили. — Все будет хорошо. — Но ты сам в это не веришь, — Исин не выглядит шокированным. — Тогда, я буду верить за двоих, как ты делал до этого. — Спасибо, — Чондэ крепко сжимает чужую ладонь напоследок и выходит из палаты, обещая зайти позже. Он обязательно что-то придумает. Чтобы спасти то единственное, что осталось от его собственного мира. Ведь то, что снаружи и внутри их общины — уже не спасти.