Загадки в темноте

Изредка, когда Льюису недоставало гонок, ему становилось скучно. И тогда ему в голову начинали приходить необычные идеи. Не то чтобы Нико это не нравилось. Чаще всего эти самые способы поразвлечься как раз-таки включали в себя Росберга, который как истинный спортсмен не против был попробовать что-то новое и порой рискованное. Тем более, заканчивалось всё нередко получением обоюдного удовольствия. Кроме того, такие моменты сближали их с Льюисом, так что можно было на секунду закрыть глаза и представить, что они обыкновенные влюблённые, которым и вне постели нравится проводить время вместе — ходить на пикники в парк, дарить друг другу цветочки и вдвоём выбирать обои для уютного домика за городом. До обоев дело, конечно, не доходило, да и домика никакого не было и не предвиделось в ближайшие сто лет. — Давай сыграем в Правду или Действие. Льюис говорил лениво, будто предлагал это только от нечего делать. Словно ему, в общем-то, было наплевать на то, согласится Нико или нет. Но Росберг-то знал, что Льюис никогда не заговаривает, если сказать нечего, и не предлагает, когда ему всё равно. — В Правду или Действие вдвоём не играют, — в тон ему ответил Нико. Немцу идея понравилась, но демонстрировать восхищение он не спешил. Пускай Хэмилтон немного помучается. — Хочешь пригласить команду? — с сарказмом спросил Льюис. Росберг усмехнулся, представив, как они с Хэмилтоном в час ночи бегают по этажам отеля и собирают народ для игры. — Нет уж, побережём их психику. Ладно, давай вдвоем. Я начну. — Уступаю даме, — ухмыльнулся Льюис. Пихнув его в плечо, немец мысленно поклялся себе отомстить Хэмилтону. Но не сразу. Не так быстро. Они сели на пол друг напротив друга. — Правда или Действие? — спросил он. — Действие. Нико и не сомневался в том, что Льюис выберет Действие. Все эгоистичные ублюдки всегда выбирают Действие, чтобы доказать присутствующим свои крутость и бесстрашие. Только вот Росбергу доказательств было не нужно. Он и без этого знал, насколько крут и бесстрашен Хэмилтон. Но задание для него Нико придумал буквально за секунду. — Поцелуй меня… — Ничего оригинальнее не смог придумать? — фыркнул Льюис. — Я не закончил. Поцелуй меня нежно, — твёрдо произнёс Росберг. Обдумав услышанное, Льюис поднял брови. Нико ждал какого-нибудь язвительного комментария, но Хэмилтон молча повернулся к нему и, глядя в упор, придвинулся почти вплотную. Закрыв глаза, Льюис осторожно прикоснулся своими губами к губам Нико и поцеловал его медленно и, как и требовалось, нежно. Росберг уже и забыл, как это. Со дня их первого поцелуя, так похожего на этот, прошли даже не месяцы, а годы. А после были ещё тысячи абсолютно других поцелуев, так что невыносимо трепетное и лёгкое прикосновение губ к губам уже стало казаться нереальным, выдуманным, приснившимся. Льюис и сам не ожидал, что поцелуй получится таким необыкновенно осторожным и приятным. Не желая обсуждать произошедшее и показывать свои эмоции, он резко спросил: — Правда или Действие? Вообще-то Нико планировал выбрать Правду, дабы не уподобляться вышеупомянутым эгоистичным ублюдкам. Но он ещё не успел прийти в себя: похоже, нехватка кислорода в лёгких слегка повредила работе его мозга. Росберг на автомате выпалил: — Действие. — Как насчёт того, чтобы сказать мне десять комплиментов? В голову Нико мгновенно пришло очень много слов, касающихся Льюиса, но вряд ли хоть одно из них можно было счесть комплиментом. — Самовлюблённый идиот, — возмущённо произнёс немец. — Комплимент — это то, что человеку слышать приятно. Кто тебя английскому учил, Росберг? — насмехался Льюис. — Учителя, — огрызнулся Нико. Он очень жалел, что выбрал Действие. Проблема была не в том, чтобы вспомнить всё то, что ему нравится в Хэмилтоне, а в том, чтобы произнести это вслух, глядя тому в глаза. Молчание затянулось. Нико было некомфортно под пристальным взглядом Льюиса. Хэмилтон ждал. Ждал, когда Росберг либо начнёт расхваливать его, либо сдастся. В общем, унижения немцу было не избежать. — Хорошо. Сделаю это быстро. Ты сильный. — Естественно. — Смелый. — Ну не без этого. — Умный. — Бесспорно. — Красивый. — Как бог. — Превосходно язвишь. — Не каждому дано. — Целуешься хорошо. — Слабо сказано. — Ты надёжный. — Команда подтвердит. — Честный. — Не со всеми, конечно, но… — Амбициозный. — Какие умные слова ты знаешь! — Ответственный. — А это не то же самое, что надёжный? — Решительный. — Это уже одиннадцатый. — Чёрт! — Нико немного увлёкся перечислением положительных качеств Льюиса. Да, его эпитеты были банальными, но зато от чистого сердца. И Хэмилтона описывали очень даже хорошо. — Ты забыл сказать о том, что со мной легко и приятно иметь дело, — ехидно заметил Льюис. Лестно было слышать комплименты из уст Росберга — наверное, первый и единственный раз за всё время их знакомства — однако Хэмилтон ожидал от немца чего-нибудь более оригинального. — Как с ослом упрямым, — тут же парировал Нико. — Сам ты осёл, — не остался в долгу Льюис. — Твоя очередь. — Правда или Действие? — Действие, — подтвердил Льюис теорию Росберга об эгоистичных ублюдках. — Сними штаны. Нико казалось, что так Хэмилтон будет чувствовать себя беззащитным. Да и эстетическое удовольствие никто не отменял. — Не терпится приступить к делу? — поинтересовался немного удивлённый Льюис. — Не терпится увидеть тебя без штанов. Хэмилтон переставал понимать немца. Порой такое случалось. Зато он прекрасно понимал, к чему всё идёт. Ещё пара минут, и игра продолжится в постели, а через пять и вовсе будет забыта. Льюис выглядел не особо довольным, однако задание выполнил. Быстро встав, он стянул с себя штаны и снова опустился на ковёр. Нико внимательно наблюдал за ним. Немцу показалось, что температура в комнате поднялась на пару градусов. — Доволен? — не давая Росбергу времени ответить, Льюис спросил: — Правда или Действие? — Правда. Чередование Правды и Действия представлялось немцу самой безопасной стратегией. К тому же, он не хотел вести себя как Хэмилтон, который, видимо, решил завоевать сегодня звание короля вызовов. — Ты меня любишь? Такого Нико не ожидал. Он был готов услышать вопрос про детские влюбленности, первый поцелуй, да хоть про первый секс, но только не это. Они никогда не затрагивали эту тему ни прямо, ни косвенно. Они просто были вместе. Ничего больше. Ни обещаний, ни клятв. Да и как он может ответить, если сам не знает? Если боится покопаться в своих чувствах достаточно тщательно, оттого и не может узнать? Если он не решается ворошить хитросплетение эмоций и ощущений, чтобы не нарушить случайно хрупкое равновесие? Ложь несовместима с игрой в Правду или Действие. Это правило знают все. Однако сказано ли в правилах хоть что-нибудь о случаях, когда врёшь самому себе? Самым честным ответом на этот вопрос было бы: «Не знаю». Но разве мог Нико признаться в том, что ему не под силу разобраться в собственных чувствах? Ничуть не лучше, чем признавать свою слабость. — Нет. Конечно, Льюис и не ждал другого ответа. Однако в груди всё равно неприятно кольнуло. Задетая гордость, наверное. Но он и сам ни за что не ответил бы «да» на вопрос, любит ли он Росберга. Потому что любить — это значит быть тем, кем Льюис так отчаянно боялся стать. Любить — это быть уязвимым и зависимым. Привязанным. Несвободным. Зачем ему всё это? Он сам себе хозяин. И он с удовольствием верил этому «нет», пусть оно и было с нотками фальши, и намеренно не смотрел Нико в глаза, потому что знал, что в них может прятаться правда. Льюис уже и сам не понимал, почему задал этот вопрос. Наверное, чтобы увидеть растерянность немца. — Правда или Действие? — нарушил Росберг неловкую тишину. Ему хотелось поскорее забыть предыдущие минуты. — Действие. Кто бы сомневался. — Пройдись по коридору. До окна и обратно в комнату. Хоть расстояние от номера до окна и было приличным, задание показалось Льюису подозрительно лёгким. Он снова не понимал, чего добивается Нико. Хэмилтон потянулся за своими штанами, но Росберг остановил его. — Нет, штаны не надевай, — немец ухмыльнулся в ожидании реакции Льюиса. Хэмилтон замер. — А если увидит кто?! — прошипел он. — Там свет не горит, никто тебя не увидит, — убедил его Нико, взглянув на дверь. Через щёлку снизу свет не пробивался. — А может, ты хочешь сдаться — прищурившись, поинтересовался он. — Не дождёшься, — процедил в ответ Хэмилтон. Вздохнув с сожалением, он положил обратно штаны и подошёл к двери. Осторожно повернув ручку, он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Нико не обманул — темнота там была кромешная. Свет из окна почти не шёл: наверное, ночь была безлунной. Льюису хотелось побыстрее закончить со своим не особо интересным заданием и придумать что-нибудь оригинальное и, несомненно, мучительное для Росберга. Что-нибудь ещё более унизительное и бессмысленное, чем дефиле без штанов по тёмному коридору. — Ты идёшь? — спросил он у Нико. — Я тебя здесь подожду, — немец лениво развалился на полу. — А как ты узнаешь, что я прошёл до окна и обратно? — поднял брови Льюис. — Я тебе верю. Хэмилтон хмыкнул. Не любит, так хоть верит. Льюис всё равно не стал открывать дверь нараспашку. На случай, если в коридоре кто-то есть. Когда живёшь на одном этаже с десятком гонщиков, ожидать можно чего угодно. Он плотно закрыл дверь, быстро и почти бесшумно выскользнув из номера. Он сделал пару шагов в сторону окна. Третий, четвёртый. Пятого ему было сделать не суждено. Его ушей достигли характерные чмокающие звуки и учащённое дыхание. Льюис застыл на месте. Он готов был поклясться, что прямо рядом с ним, буквально на расстоянии вытянутой руки, кто-то страстно целуется. Кем бы ни были эти двое, они явно не особо волновались о том, что их могут услышать. Похоже, они были так увлечены друг другом, что не заметили, как открылась дверь, когда Хэмилтон выходил из номера. Разумнее всего было бы повернуть назад и сделать вид, что он ничего не видел. Хотя постойте-ка, он действительно ничего не видел. Зато он услышал больше, чем хотелось бы. Наверное, стоило вернуться в номер и продолжить игру. Сказать Росбергу, что дошёл до окна и обратно. Обмануть Нико. Нико, который ему верил. Который назвал Льюиса честным. Любопытство, упрямство и совесть общими усилиями победили здравый смысл. Забыв о своей главной проблеме — отсутствии штанов — Хэмилтон вытянул руку и положил её на плечо — он не видел, но надеялся, что это было плечо — одному из сладкой парочки и сжал. Тот дёрнулся и, оторвавшись от третьего присутствующего, испуганно спросил: — Кто здесь? Льюис мгновенно узнал голос. Разве мог он его не узнать? Не один год знакомы. — Дэн? Австралийский акцент выдал Риккьярдо с головой. — Льюис? Видимо, британское произношение тоже весьма узнаваемо. Льюису оставалось лишь надеяться, что целовался Даниэль с девушкой, а не с Ферстаппеном, например. Интуиция кричала о том, что ни одна девушка не способна пыхтеть так, как это делал партнёр Риккьярдо минуту назад, но Хэмилтон успокаивал себя тем, что дело в нём самом и его больной фантазии: спит со своим товарищем по команде и судит всех по себе. Ферстаппена вот вспомнил. Льюис хотел было ехидно спросить, чем же они здесь занимаются поздней ночью, но тут дверь номера Нико приоткрылась. Росберг распахнул её пошире, не увидев Хэмилтона поблизости своего порога. Из дверного проёма показалась голова немца и потоком хлынул свет, буквально затопив коридор. Трое полуночников на секунду зажмурились — слишком ярко. Проморгавшись, Льюис посмотрел на Риккьярдо и… Чёрт, всё-таки не девушку. Так и знал. Его взгляду предстал Саймон Ренни — гоночный инженер Дэна — с опухшими от поцелуев губами и широко раскрытыми блестящими глазами. А рядом стоял его подопечный с точно такими же губами, которые народу стыдно показывать. Тем временем Нико, выйдя из номера, подошёл к ним — кричать из дверного проёма посреди ночи показалось ему не лучшей идеей. — Льюис, почему так долго? Что у вас здесь происходит? — посмотрев на присутствующих, шёпотом спросил немец. — А вы… Вы тоже?.. — выдохнул Дэн, окинув взглядом Нико и Льюиса. Оба поняли его, но отвечать не спешили. — Мы молчим про вас, а вы — про нас, — подал голос Саймон, когда пауза затянулась. Ему и без лишних слов было ясно, что они тоже. — Идёт. Спокойной ночи, — Нико резко захотелось остаться наедине с Льюисом. И плевать ему было на то, что связывает Ренни и его гонщика. Взрослые люди, сами разберутся. Горящие глаза и ярко-красные губы Даниэля и Саймона напомнили Росбергу о том, что у него и Хэмилтона в распоряжении имеется ещё несколько часов до рассвета и, возможно, парочка весьма интересных Действий. Кивнув на прощание, Льюис последовал за Нико в комнату. В другой момент он бы этого не допустил — обогнал бы Росберга, чтобы первым ступить за порог. Но сейчас его мучили вопросы, ответы на которые он пока не получил и вряд ли получит когда-либо. Как он мог не заметить? Как долго Саймона и Дэна связывают не только партнёрские отношения? И почему никто не видит? Ладно, с последним вопросом более-менее понятно. Их-то с Нико за несколько лет не поймали ни разу. Наверное, дело не в том, что они такие уж отличные конспираторы. Просто вряд ли кому-то приходила в голову мысль о том, что пилотов Мерседеса связывает нечто большее, чем борьба на трассе и шаткие приятельские отношения. Но почему он сам не заметил? Ведь короткие кивки, переглядки и, казалось бы, ничего не значащие слова могут сказать о многом. Нужно только увидеть. А это должно быть не так уж сложно, когда ты сам научился безошибочно читать по глазам и отчётливо слышать «люблю» в слове «ненавижу». Той ночью в Правду или Действие они больше не играли. Не до того было. А полчаса спустя Льюис лежал, прижимаясь плечом к плечу уснувшего Нико, и мысли о том, насколько тесными должны быть отношения гонщика с его инженером, не давали ему покоя. Без полного взаимопонимания не будет ни положительного результата, ни командной работы. Ведь именно на голос инженера пилот ориентируется, как на мерцающий огонёк во мраке. На трассе это единственная связь гонщика с внешним миром. Голос инженера пилот слышит в решающие моменты. В секунды, вспоминая о которых, думаешь: «Вот он миг, когда всё можно было изменить». А потом уже изменить ничего нельзя. Вот как сейчас: увиденного не развидишь и не позабудешь, даже если очень сильно захотеть. Льюису раньше не доводилось задумываться над тем, насколько он близок со своим гоночным инженером. Наверное, потому что никогда не любил всю эту теорию с элементами философии. Ну или потому что ему хватало того, насколько он близок с Нико. На мысли о ком-то другом и времени не оставалось. А вот Дэну в этом смысле полегче: он-то не спит с партнёром по команде. Хотя кто его знает. Жизнь становилась похожей на извращённую мыльную оперу, и Льюис уже ничего не мог сказать наверняка.