Загадки в темноте

Четыре месяца спустя

Погасив свет в спальне, Льюис забрался под тонкое одеяло. У него был нелёгкий день. Закрыв глаза, он расслабил все мышцы. Не прошло и минуты, как в дверь позвонили. Проклиная незваных гостей, Хэмилтон встал и устало поплёлся к двери. По дороге он взглянул на часы — почти час ночи. Кто мог прийти так поздно? Снова раздался звонок. Льюис посмотрел в глазок. Потёр глаза кулаками, поморгал и посмотрел ещё раз. Ничего не изменилось. Он по-прежнему видел перед собой Росберга. Позвонили в третий раз. Это начинало раздражать Хэмилтона. Он открыл дверь. — Нико? — подчёркнуто вежливо произнёс он. Немец молча кивнул, очевидно, ожидая, пока Льюис пригласит его войти. Хэмилтон этого делать не собирался. — Ты квартирой ошибся, — твёрдо сказал британец. Росберг ничего не говорил. Устав ждать, Льюис начал: — Нико… Но немец перебил его. — Нико, — скривившись, передразнил он Хэмилтона. Он попытался сделать шаг вперёд, но пошатнулся. И тогда Льюис понял, что Росберг пьян. Причём пьян мертвецки. Хэмилтон никогда раньше не видел его таким пьяным. Он вообще его уже давно не видел — с самого начала зимнего перерыва. Зато в таком состоянии Нико ответил бы честно на любой вопрос Льюиса. Правда, Хэмилтону не нужна была его честность. Ему нужны были покой и уверенность в том, что чувства к Росбергу окончательно похоронены. — Зачем ты пришёл? — равнодушно спросил Льюис. Подумав пару секунд, Нико с трудом выговорил: — Я соскучился. Он пытался сфокусировать взгляд на лице Хэмилтона, но это ему плохо удавалось. — Иди домой, — посоветовал ему Льюис. Всё это нужно было прекратить как можно быстрее, пока не стало поздно. — Нет, — неожиданно твёрдо произнёс Нико и попытался протиснуться мимо Хэмилтона в его квартиру. Со вздохом Льюис пустил его. В конце концов, ему было просто-напросто интересно, что вытворит пьяный Росберг. Как бы сильно Хэмилтону ни хотелось расслабиться, он не мог добровольно отказаться от такого зрелища. Нико обвёл взглядом прихожую. Льюис бы многое отдал за то, чтобы узнать, что творилось в голове немца в тот момент. Покачиваясь, немец направился прямиком в спальню Хэмилтона. Подойдя к кровати, он провёл по ней рукой. — Помнишь, как мы здесь трахались? — заплетающимся языком проговорил Нико. Льюис пожал плечами, скрестив руки на груди. — Помню. Вдруг Росберг как-то слишком сильно пошатнулся и завалился прямо на кровать. Реакция подвела Льюиса: он не успел подхватить немца. Когда Хэмилтон осмыслил произошедшее и смог сдвинуться с места, Нико уже удобно устроился на его кровати. Льюис потряс его за плечо. Росберг даже не шелохнулся. Выругавшись, Хэмилтон потыкал немца пальцем под рёбрами. Пощекотал и даже несколько раз пихнул кулаком в живот. Никакой реакции. Нико спал как младенец. Громко и от души матерясь, Льюис включил свет и, дёргая Нико за ногу, несколько раз крикнул: «Подъём!» Но Росберг по-прежнему не реагировал на внешние раздражители. Наплевав на всё, Хэмилтон решил лечь спать на диване. В голове мелькнула мысль, что надо бы Нико раздеть: тому и так утром придётся несладко. Тяжело вздыхая и не переставая ругаться сквозь сжатые зубы, Льюис с огромным трудом стянул с Росберга футболку. Тот, понятное дело, не помогал, но и не сопротивлялся, к счастью. Стараясь не смотреть лишний раз на голый торс немца, Хэмилтон осторожно расстегнул ремень джинсов. Он пытался не касаться кожи Росберга, отчего задача раздеть Нико становилась ещё тяжелее. Сняв с него ботинки и джинсы, Льюис, не удержавшись, всё же посмотрел на немца. Ему понравилось то, что он увидел. Прошло уже несколько месяцев, но он по-прежнему помнил тело Нико в мельчайших деталях. И ничего странного в этом не было: в конце концов, Хэмилтон изучал его дольше двух лет. Покачав головой, Льюис взял с тумбочки смартфон и сфотографировал Нико. Он никому не собирался показывать снимок, просто картина была слишком хороша. Нико спал на боку, по-детски подложив ладони под щёку и тихонько посапывая. Выключив свет, Льюис хотел уже было пойти в гостиную и наконец-то лечь спать, но почему-то никак не мог себя заставить отвернуться и отойти от кровати. Не обращая внимания на протестующие вопли внутреннего голоса — очевидно, голоса разума — Хэмилтон подошёл ближе к немцу, накрыл его одеялом и, поколебавшись секунду, лёг рядом с ним, лицом к его спине. Уснуть мгновенно не получилось — глаза Льюиса то и дело открывались сами собой, и в полумраке он разглядывал Росберга. Несколько минут спустя он медленно поднял руку и осторожно, почти невесомо провёл ею по волосам Нико, наслаждаясь такой знакомой мягкостью светлых прядок. Его рука аккуратно, неспеша скользнула ниже, вдоль позвоночника немца. Льюис выводил пальцами узоры на спине Нико почти нежно, едва касаясь бледной кожи. Поглаживал, думая о том, какой же Росберг всё-таки красивый и как же тяжело было его терять. Тяжело, но необходимо. Их ненормальные отношения тянули их вниз, в бездну, медленно уничтожая, извращая всё хорошее, что оставалось в сердцах. Конечно, Льюис помнил, как они здесь трахались. Он вообще помнил всё, что было связано с Нико, хоть и отчаянно хотел забыть. Воспоминания подкарауливали его в каждом тёмном углу паддока. Даже в его собственной квартире жили призраки-воспоминания о тех днях, когда Нико и Льюис тонули вдвоём, сцепившись, ухватившись друг за друга, каждый из них отчаянно желал утащить с собой ко дну второго, не дав ему шанса спастись. Когда плевать было на будущее, прошлое и вообще всё, что происходило вне этих стен. Когда прикосновения жгли как языки пламени, и, казалось, даже если весь остальной мир исчезнет, им двоим будет не до этого. Хэмилтон чуть не подпрыгнул, когда телефон зазвонил. Причём звук шёл из кармана джинсов Нико. Льюис встал и, достав мобильный немца, посмотрел на дисплей. Звонила Вивиан. Неудивительно: было уже глубоко за полночь, а блудный муж так и не дошёл до дома. — Алло, Вивиан, это Льюис. — Льюис? Нико с тобой? «Уже нет, но вот полгода назад…» — Да, пришёл ко мне пьяный и завалился спать на моей кровати, — произнёс Льюис со злорадным удовольствием. Теперь Росберг ещё и от жены схлопочет. — Что-то случилось? — Нет… — изумлённо произнесла Вивиан. — Но он сегодня весь день был сам не свой. — Он перепутал квартиры, наверное. Я не могу его разбудить, пускай у меня проспится, — предложил Льюис. — Да, конечно. Пусть идёт домой, как только проснётся. — Если сможет встать, — усмехнулся Хэмилтон, представив, как плохо будет Нико с утра. — Спасибо тебе, Льюис. — Да не за что, — пожал плечами британец. Вивиан уж точно была последним человеком на Земле, чьей благодарности Льюис заслуживал. Пожелав друг другу спокойной ночи, они завершили разговор. О спокойной ночи Хэмилтон теперь мог лишь мечтать. Не то чтобы его мучила совесть, но неприятный осадок оставался каждый раз, когда Льюис виделся или разговаривал с Вивиан. Особенно если при этом Нико был рядом. Удостоверившись, что Росберг по-прежнему крепко спит, Хэмилтон всё-таки отправился на диван. Интересно, отчего сегодня Нико, по словам Вивиан, был сам не свой? Возможно, в этот день была какая-нибудь особенная для него и Льюиса дата. Хэмилтон никогда не следил за числами и не любил отмечать всякие там годовщины первого свидания. Да и никакого первого свидания у них с Росбергом не было и быть не могло.

Окончательный и бесповоротный эпилог

Есть такие люди, с которыми удобно. Они добрые, милые, понимающие, всегда выслушают, пожалеют, накормят вкусным обедом и предложат свою помощь. Словом, сделают всё, чтобы расположить к себе и завоевать любовь окружающих. Как раз такой и была Вивиан. С ней было хорошо, ей Нико говорил «я скучаю», её целовал перед сном. А есть те, кому не надо прикладывать никаких усилий для того, чтобы по ним скучали. Они врываются в чужую жизнь, ломая её так, что потом не восстановишь, берут то, что им нужно, заставляя колени дрожать, а сердце — биться где-то в районе горла. Они не извиняются и не говорят, что любят, потому что им не нужно слышать слов любви в ответ. Как раз таким и был Льюис. С ним было невероятно, ему в губы Нико выдыхал «Сильнее… », обводил языком контуры его татуировок. Росберг не знал, по кому он скучал больше. По обоим одинаково сильно, но как-то совсем по-разному. Как это ни банально, обоих боялся потерять. Вивиан дарила комфорт, а Льюис — фейерверки под крепко зажмуренными веками. И то, и другое казалось жизненно необходимым. Когда такие люди, как Хэмилтон, исчезают из твоей жизни, по ним скучаешь. Но не вечно. Рана затягивается быстро, и понимаешь, что было немало всего, и было это ярко, насыщенно, потрясающе. И этого достаточно. Больше пока не хочется. И возрождаешься из пепла, потому что рядом с ним постоянно горел, горел, горел. Потому что он выжигал дотла внутренности, чувства и мысли. И возвращаешься к тому, с кем комфортно. Получаешь мазь от ожогов, лечение лаской и обезболивающее. Пытаешься взамен отдать то тепло, что скопилось, пока тот, пылавший, калечил тебя. А потом он — тот, с кем видишь звёзды, не поднимая взгляда в небо — снова без предупреждения появляется на пороге твоего номера в отеле. Или встречается случайно где-нибудь на вечеринке общих знакомых. Или просто ненароком смотрит на тебя так, что становится ясно: что бы там ни твердил разум, ничего ещё не кончено. И вот тебе снова дрожащие коленки и сердце, сходящее с ритма. И всё по новой. Опять фейерверки, «сильнее» и сумасшествие на двоих. Нико и Льюис могли ссориться, расставаться, клясться, что ненавидят, и действительно ненавидеть до черноты в глазах и побелевших костяшек, но никуда, никуда не могли они деться друг от друга. Неделя, месяц, год, и вот опять Росберг кончает, только почувствовав пальцы Льюиса в себе, а Хэмилтон оставляет багровые засосы на светлой коже немца. И так снова и снова, пока кто-нибудь из них, не выдержав, не сбежит на другую планету. И чёрт с ним, с кислородом, всё равно дышать нормально разучился. Лишь бы не встречаться больше с тем, чьё имя навсегда выжжено на сердце: ведь не будь этого человека, это самое сердце не умело бы так бешено стучать и так сильно, необъяснимо, бестолково, извращенно любить, как любило долгие годы.