Загадки в темноте

— Эй ты, ублюдок! — несомненно, крик Льюиса слышали все обитатели этажа, но это его мало волновало. То нелепое столкновение в гонке и упущенный подиум были для него сейчас куда важнее. Единственное, чего ему хотелось — высказать Нико всё, что он думал о немце в тот момент. — Не хочешь объяснить, какого хрена это было?! Хэмилтон ворвался в комнату немца так стремительно, что всю пыль бы сдуло, если бы она там была. Он захлопнул за собой дверь с громким стуком, едва не сорвав её с петель. — Сначала ты объясни, какого хрена ты за столько лет не научился водить! — выкрикнул Нико в ответ. От злости его лицо покраснело. — Это я не научился?! Я всю юность вкалывал, пока ты в Монако спал на шёлковых простынях! — Льюис хотел сказать гораздо больше, но ему не хватало воздуха — ярость душила его. — Я трудился не меньше тебя, и ты прекрасно это знаешь! Просто смириться никак не можешь! — Росберга трясло от злости. Хэмилтон не имел никакого права так говорить. — Да все в курсе, что ты просто папенькин сынок, который только ныть и плакаться умеет! — Льюис со всей силы пнул диван. Легче не стало ни капли. — А ты сам ничто без команды, которая тебя холит и лелеет! — выплюнул Росберг, сверля глазами Хэмилтона. Тот не отводил взгляда. — Значит, у них есть причины на то, чтобы считать, что я лучше тебя! — парировал Льюис. — Лучше беспомощного сынка богатого папочки! — С какой это радости высокомерный выскочка лучше меня?! — обида захлестнула Нико. В словах Хэмилтона была доля правды, и от этого они становились ещё более болезненными. — Ты ведь просто эгоистичная тварь, вот и всё! — Ах ты сука! — Хэмилтон схватил с дивана подушку — первое, что подвернулось под руку — и запустил ею в Росберга. Тот успел отскочить, и она, ударившись о стену, упала на пол. Нико не остался в долгу — схватив многострадальную подушку, он кинул её, целясь Льюису в лицо. Немец попал, отчего Хэмилтон ещё больше рассвирепел. — Грёбаный слабак! — невесело засмеялся Нико. Его смех оборвался, как только в него прилетели его же собственные джинсы, лежавшие на диване. Пряжка ремня чувствительно ударила немца по руке, заставив его зашипеть от боли. Росберг не медлил — рывком сняв с ноги ботинок, он швырнул его в Хэмилтона, но промахнулся. — Чёртов ублюдок! — прокомментировал Льюис, едва успевший отпрыгнуть в сторону. Он злобно смотрел на Нико, на ощупь ища то, чем ещё можно было бы кинуть в немца. Под руку попалась небольшая пластиковая бутылка минералки, которая вскоре тоже отправилась в полёт. Она попала в живот немцу. Ощутив резкую боль, Росберг коротко выдохнул и, пошатнувшись, упал на пятую точку, но несколько секунд спустя он собрался с силами и вскочил, чувствуя непреодолимое желание как можно скорее ударить Льюиса. Собственно, это он и сделал. Нико в три шага преодолел разделявшее их расстояние и, размахнувшись, со всей силы ударил Хэмилтона кулаком по лицу. Льюис никак не ожидал от немца такой прыти, поэтому увернуться не успел. Он потряс головой и, оттолкнув Росберга, врезал ему точно так же с размаха кулаком по лицу. Нико не сумел полностью избежать удара, но вместо носа подставил щёку. — Сволочь! — закричал он и, бросившись на Хэмилтона, повалил его на пол, а сам приземлился сверху. Британец больно ударился головой, но, сжав зубы, смог столкнуть с себя Нико. С трудом удерживая руки Росберга в своих руках, Льюис сел на его бёдра, прижав немца к полу. Нико ёрзал под ним, пытаясь освободиться, но Хэмилтон держал его, терпеливо ожидая, пока силы немца иссякнут. Неожиданно Росберг приподнялся и вцепился зубами в руку Льюиса. Тот вскрикнул, но не отпустил немца. Нико сильнее сжал челюсти. Хэмилтон махнул рукой и с удовлетворением услышал стук, с которым затылок Росберга ударился о пол. Нико застонал от боли и, разжав зубы, запрокинул голову. Взору Льюиса открылась бледная шея немца, и, недолго думая, Хэмилтон со всей силы впился в неё зубами. Росберг снова закричал и стал дёргаться, но Льюис не отпускал, и стало только хуже — когда Льюис отстранился, он увидел небольшие капельки крови на белой коже. Нико опять приподнял голову, в то время как Хэмилтон собирался ещё раз атаковать его шею. Как-то случайно губы немца коснулись губ Льюиса, и тот автоматически, по привычке поцеловал Росберга. Язык Нико тут же проскользнул в рот Хэмилтона. Льюис слегка прикусил его, не переставая посасывать губы Росберга. Он уже не нависал над немцем, а лежал на нём, но не отпускал его руки, а наоборот, сжимал их ещё сильнее. Чувствуя, как желание захлёстывает его, убивая все остальные эмоции, Хэмилтон оттянул зубами нижнюю губу Нико и, прикусив её, стал тереться бёдрами о низ живота Росберга. Он не отстранялся до тех пор, пока не ощутил на языке вкус крови немца. Тот сдавленно застонал то ли от боли, то ли от удовольствия. Льюис снова впился в губы Росберга поцелуем, расстегивая его комбинезон. Нико заёрзал под Хэмилтоном, его зубы стукнулись о зубы Льюиса. Хэмилтон чувствовал через ткань, что Нико возбуждён не меньше, чем он сам. Вжимаясь в тело немца, Льюис пытался раздеть его как можно быстрее, добраться наконец до его твёрдого члена, сорвать протяжный стон с опухших губ Нико. Стянув комбинезон Росберга до колен, Хэмилтон провел рукой по его члену через бельё. Немец шумно выдохнул, и, расстегнув одежду Льюиса, стал лихорадочно водить руками по груди британца, время от времени впиваясь ногтями в кожу. Хэмилтон застонал, выгнувшись, когда Нико до боли сжал его соски. Льюис быстро стянул с Росберга трусы и прижал к его губам три пальца, ожидая, когда тот их оближет. Нико взял в рот пальцы и водил по ним языком, посасывая, пока Хэмилтон не вытащил их из его рта. Наспех подготовив Росберга, Льюис снял с себя одежду и резко вошёл в него. Услышав, как он застонал, Хэмилтон стал быстро двигаться. Обхватив член Нико, он водил по нему рукой, ускоряя темп. Льюис чувствовал, как немец пощипывает его соски, отчего ему становилось почти невыносимо хорошо. Ни один из них не мог продержаться долго — вскоре Хэмилтон с криком кончил, не выходя из Нико. Вслед за ним Росберг достиг оргазма, излившись себе на живот. Скатившись с немца, Льюис улёгся на спину рядом с ним. Когда разум снова взял верх над эмоциями, Хэмилтон вспомнил о том, зачем он сюда приходил. Оскорбить. Унизить. Сделать больно. А закончилось всё, как обычно, трахом. Хотя почему закончилось? Игру можно было продолжить, несмотря на то, что Хэмилтон уже не чувствовал такой сжигающей изнутри ярости, как несколько минут назад. — Это ничего не значит, — сев, отрезал Льюис. — Что? — переспросил Нико, тоже садясь. — Что слышал. Это ничего не меняет, никчёмная подстилка, — выплюнул Хэмилтон. Застегнув комбинезон, он поднялся и направился к выходу. — Подстилка? Да это же ты последняя шлюха, которая через десяток лет никому нужна не будет! — выкрикнул Росберг ему в спину. Ответа не последовало — Льюис вышел в коридор, ещё раз громко хлопнув дверью.

***

Хоть Дэн и был довольно лёгким на подъём и, в общем-то, в некоторых вопросах непостоянным, он всегда крайне серьезно относился к своим принципам и предпочитал оставаться им верным. Но ведь всё бывает в первый раз, не правда ли? Прошло не так много времени, а ради Саймона он уже был готов нарушить свои же правила. Возможно, из-за того, что боялся. Вдруг в один прекрасный день Ренни надоест каждый день повторять «люблю тебя» и получать в ответ тишину? Что, если он захочет найти того, от кого сможет услышать заветные три слова? А может быть, Риккьярдо наконец понял, что совсем не обязательно тратить годы на то, чтобы полюбить. Что иногда бывает достаточно и пары дней, ведь любовь не признаёт ни времени, ни глупых принципов. И если это была не она, тогда Дэн вообще не мог себе представить, что такое любовь. И представлять не хотел. Потому что всё, что без Саймона — пустое. Что бы там ни было, однажды утром, в очередной раз услышав от Ренни «люблю тебя», Даниэль ответил: — Я тоже тебя люблю. И это прозвучало так естественно, что ни Саймон, ни сам Дэн ни на секунду не усомнились в правдивости сказанного. Как будто Даниэль произнёс это не впервые, как будто так было всегда. Стук сердца Саймона в то утро заглушал треск ломавшихся принципов Риккьярдо. И Дэну не жаль было оставить их лежать грудой мусора в прошлом. Потому что, несмотря на все тревоги и опасения, оно того стоило.

***

Пока Льюис сидел в своём номере в одиночестве, легче ему не становилось. В голове постоянно крутились слова Нико. За долгие годы знакомства Хэмилтон и Росберг каких только гадостей друг другу не говорили, и каждый раз было по-новому больно слышать язвительные упреки и оскорбления. Наверное, потому что было в них и что-то правдивое. В сегодняшних словах правды было хоть отбавляй, поэтому Льюис никак не мог просто выкинуть их из головы. Осознав, что от нахождения в четырёх стенах ему становится только хуже, Хэмилтон решил сделать то, что всегда помогало ему собраться с мыслями — поехать к морю. Благо, в Малайзии, а уж тем более поблизости Куала-Лумпур, с пляжами проблем не было. Когда Льюис добрался до машины, уже смеркалось. И это было хорошо — значит, людей у моря теперь было значительно меньше, чем в жаркий полдень. Следуя указаниям навигатора, Хэмилтон добрался до ближайшего пляжа. Вид с берега открывался потрясающий. Море было спокойным, вода прозрачной, а вечерний бриз помогал дышать глубоко и спокойно. Стало уже совсем темно. Людей там действительно почти не было — большинство проходили мимо, не задерживаясь, глядя на тёмное небо, отражающееся в море. Погружённый в свои мысли, Льюис шёл вдоль кромки воды. Он чувствовал, как в голове проясняется, а на душе становится лучше. До тех пор, пока не увидел впереди знакомый силуэт. — Ты?! Легче было бы развернуться и пойти в другую сторону, но Льюис никогда не выбирал простые пути. Вздрогнув, Нико обернулся на голос. Округлившимися глазами он смотрел на Хэмилтона. — Да что же это за грёбаная ирония судьбы! — негромко воскликнул Льюис. Здесь не хотелось кричать. Море действовало на него умиротворяюще: страшновато было нарушать гармонию природы, которая в этом месте ощущалась особенно ясно. Нико устало провёл рукой по лицу, ничего не говоря. — Может быть, скажешь что-нибудь? — ехидно поинтересовался Хэмилтон. Он не желал находиться здесь вдвоём с Росбергом, но уехать отсюда он не мог принципиально — теперь это было бы равносильно бегству. Поэтому Льюис делал всё возможное, чтобы Нико не выдержал и ушёл первым. — А что я должен сказать? — пожал плечами Нико. — Что я хочу нормальную жизнь, нормальную семью, а не вот это всё? — У тебя есть нормальная семья, — тихо произнёс Льюис. — Всегда была. — Но я устал постоянно разрываться между ними и тобой, — покачал головой Росберг. — Хочешь сказать, что я для тебя так же важен, как они? — усмехнулся Хэмилтон. Он немного побаивался того, что может услышать в ответ. — Как будто ты сам этого не знаешь, — Нико посмотрел на Льюиса в упор. Его глаза казались сейчас вовсе не серыми, а какими-то прозрачно-чёрными. — Ты никогда не давал мне этого понять, — усмешка исчезла с лица Льюиса. Теперь он был предельно серьёзен и, вне всякого сомнения, удивлён. — Я хочу, чтобы ты знал. Ты мне дорог, Льюис. И, что бы я ни говорил, ни делал… Я люблю тебя. По-настоящему люблю, — произнёс Нико. Последнюю фразу он сказал почти шёпотом, но Льюис услышал её. Немец смотрел не на Хэмилтона, а прямо перед собой, на бархатное тёмное небо. Никогда в жизни он не думал, что скажет Льюису эти слова. Хэмилтон не знал, что ответить. Он тоже смотрел вдаль. Секунды тянулись медленно, и сердце будто замерло в груди специально, чтобы не дать Льюису понять, что он чувствует. — Льюис, я… — Я тоже. Я тоже люблю тебя. И знаешь… Я не хотел бы жить в этом мире, если бы в нём не было тебя. Хэмилтон поморщился. Его слова словно были взяты из дешёвого любовного романа. Но он сказал то, что действительно хотел сказать, и ему стало намного лучше, когда он это произнёс. Как будто долго хранил тайну, а потом, в конце концов, рассказал её. Он ощущал, как всё встаёт на свои места, как тяжесть перестаёт давить на плечи, как легко становится думать. И вместе с этой ясностью мыслей приходило понимание того, какой шаг сейчас является единственно верным. — Но теперь это не важно, — сказал Льюис, переводя взгляд на Росберга. Тот непонимающе посмотрел на него. — Потому что я тебя отпускаю. — Отпускаешь? — нахмурился Нико. — О чём ты? Прямо над их головой сверкнула молния. Оба подняли взгляд к небу, но не сдвинулись с места. — Будь с семьёй. А я не стану мешать, — просто ответил Льюис. Он сам себя не узнавал в ту минуту. — Ты сдурел?! Ты до сих пор не понял, что я без тебя не могу?! — ошарашенно воскликнул немец, глядя на Хэмилтона как на сумасшедшего. Ещё одна молния осветила небеса. Где-то вдалеке раздался гром. — Можешь, Росберг. И я без тебя как-нибудь смогу. Поэтому вали к чертям, пока не потерял всё, что у тебя есть, ясно?! — повысил голос Льюис. Он не знал, почему Нико никак не может понять. С неба посыпались крупные капли дождя. Молния сверкала всё чаще, так ярко, что становилось светло как днём. — Надо уходить! — громко произнёс Хэмилтон, стараясь перекричать раскат грома и стук дождя. Развернувшись, он поспешил к машине, на которой приехал сюда, но почувствовал, как Нико хватает его за руку. — Так что же, ты меня бросаешь?! — выкрикнул Росберг. — Чёрт возьми, можешь называть это так! — Льюис выдернул свою руку из пальцев Нико и, не оглядываясь, добежал до машины. В принципе, спешить уже не было необходимости — он промок насквозь. Больно было видеть несчастного мокрого Росберга, стоящего под дождём. Но теперь, когда он сказал то, что должен был сказать ещё давным-давно, Льюис чувствовал, что сможет всё это пережить. Что теперь они разойдутся разными дорожками и, если повезёт, заживут нормальной жизнью. Льюис не знал, что будет на его пути, но отчаянно обещал себе, изо всех сил старался поверить в то, что с путём Нико его дорожка больше не пересечется. Настолько, насколько это вообще было возможно. Годами Хэмилтон старался самоутвердиться, потешить свою гордость, доказывая, что он лучше всех, быстрее всех, что он непробиваем как каменная стена. И кто бы мог подумать, что по-настоящему сильным и смелым Льюис почувствует себя только после того, как эту стену сломает, произнеся вслух то, о чём так долго боялся говорить и даже думать. Хэмилтон не жалел о сказанном. Теперь он действительно гордился собой. Парадоксально, но именно те чувства, которые Льюис всегда считал своим слабым местом, прямым путём к зависимости, сделали его сильнее. Оказывается, достаточно было всего на минуту перестать притворяться и играть. Достаточно было просто быть честным с самим собой и с тем, любовь к кому всё это время прятал в самых тёмных, потаённых уголках души. Все карты были раскрыты. И никаких больше загадок. Никакой темноты.

***

Нико не мог найти подходящих слов, чтобы описать своё состояние, даром что мог свободно говорить на четырёх языках. Ему было грустно, но в то же время почему-то спокойно. И казалось, что впереди теперь будет только хорошее, потому что положен конец тем отношениям, что приносили столько боли. Адский труд — пытаться склеить разбитую на мелкие части чашку, особенно если некоторых осколков не хватает. И в итоге устаешь от этого бесполезного занятия и думаешь: а может, их и не было с самого начала? Что, если и сперва чашка была с дыркой, но ты демонстративно отказывался это замечать и пил из неё, как ни в чем не бывало? Да на черта вообще нужна дырявая чашка? Зачем нужны отношения, в которых не хватает нескольких важных элементов — заботы, сострадания, тепла? От таких дырявых отношений и пользы вроде как никакой, а больше вреда, но и покончить с ними тоже жалко. Да и получится ли? Поэтому снова и снова режешь руки в попытке уже не найти, а самостоятельно смастерить нужные осколки. Но их слишком много. И думаешь — а стоит ли оно того? Хочешь снова врать? Прятаться? Ненавидеть себя, его и судьбу, в которую пришлось поверить? Или к черту этого Льюиса вместе с его тёмно-карими глазами, потрясающей спиной и желанием всегда и во всём быть первым? Подумав немного, Нико принял решение. Он надеялся, что оно станет окончательным и бесповоротным — лишь бы силы воли хватило. К чёрту. Не друзья, не любовники, просто соперники. Здраво, смело, решительно. Правильно, безопасно, осмотрительно. Болезненно поначалу, ну и что. Заживёт. Когда-нибудь. Главное — верить в это и надеяться, что эффект плацебо действует не только при болезнях физических, но и в таких случаях: когда болит где-то глубоко внутри, гораздо глубже внутренних органов. Поэтому, встретив Льюиса в коридоре в тот вечер, Нико твёрдо сказал ему: — Значит, конец. И я знаю, почему. Просто если я захочу прыгнуть с пятнадцатого этажа, ты прыгнешь следом. Не потому что любишь, а чтобы доказать, что ты можешь быстрее и лучше. А мне нужен тот, кто меня остановит. Как Вивиан. — Значит, останемся друзьями? — выслушав Нико, спросил Льюис. Он не мог поспорить ни с одним его словом. — Мы с тобой никогда не будем друзьями, — покачав головой, сказал Росберг. И на это Хэмилтону тоже нечего было возразить. И, отвернувшись друг от друга, они разошлись в разные стороны. По своим комнатам, которые они больше не делили на двоих.