Radical: Jeneh

Я буду странно смотреться, поддавшись очередному дьявольскому соблазну. Хотя я уже почти… Из уст Энджи любая ахинея звучит преступно веско, аппетитно и убедительно. Но это будет сугубо мой провал, если приму и обманусь. Не подкладывайте мне в постель блядскую надежду, что мы выкарабкаемся, я не хочу с ней трахаться, не хочу и не буду. Зашибу насмерть чугунной логикой, пусть не тянется ко мне голой и очень привлекательной шлюхой. Я не верю. Хоть и не могу доказать, что прав. — Нет. Боюсь, мы умрём при любом раскладе. Нельзя получить всё и сразу, и рыбку съесть, и, кхм… Так даже в сказках не бывает. Если твой папа, мой папа, Кассандра и ещё целая орда пророков не спелись в дружном порыве наплести небылицы, то Зверь — свежая новость, да? — уничтожит всё живое в Красном Водовороте. Будет прозаический концесвет, Эндж. Никто не подкрадётся сбоку к зазевавшемуся Зверю, потому что он сплошная абстракция, название для, скажем… развёрзшейся посреди штата Мэн вселенской воронки. Нельзя убить воронку, это ведь не тигр, охотящийся в кустах. — Ксюня, голова у меня в дуршлаг пока не превратилась, не посеял я пророчество. Но, послушай: почему мы, не воспринимая Зверя как пушистую куницу или другого забавного хищника, тем не менее саму заявку на Апокалипсис понимаем так буквально? Что если Зверь не всю планету сожрёт? А возьмёт и сотрёт с её лица, например, людей? И только их, как вредителей. А мы втроём счастливо останемся. Уцелеют яблони-берёзки, панды, гуси, кофейные плантации и неисчерпаемые запасы коки с соответствующих кустов. — М-м, звучит заманчиво, заманчивее прежнего. Хочу, чтоб оказался прав ты, а не мои потрёпанные нервы. Но что толку гадать? Раз Эрик прилетит обратно так скоро, то его и спросим. Его Глаз-пылесос — его проблема. И хватит о проблемах. Просто подари мне вечность. Ту, в которой я забуду о несчастье, в тихом мерцании звёзд. Зачем мне суть вещей и мудрость позавчерашнего дня, если ты — моё завтра, моё успокоение и мой смысл. Слова прощения отзвучали. Я сделал тебе мерзость, а ты меня не отшвырнул, скотину последнюю. Любишь и алчешь меня, как прежде, кажется, столетие назад, в нашу первую ночь на кровати под психоделичным потолком. Не важно, как нас называли после всех преступлений. Важно, кем мы снова стали. Я горд быть твоей половиной. Или, хорошо — твоей одной третью. Я опять улёгся на стол, обвил ногами его божественную шею, расслабившись. Но ленивые и почти убаюканные мозги упрямо нашли и тут за что зацепиться. Разнюхали новую брешь в, казалось бы, безупречном монолите логики: — Говоришь, пророчество неумолимо, как гравитация. Но почему тогда мы с рождения не притянулись друг к другу? Три хорошеньких младенца, кружащихся рядышком в небе? — я представил. Зафыркал, не то отсмеиваясь, не то отплёвываясь и отбрыкиваясь от буйного видения. — Максимилиан, — Энджи едва ли улыбнулся краешком губ. — Твой отец стоял на страже черепков и осколков. И только с его смертью барьеры пали, нас вовлекло в вихрь сумасшедших событий, приведших к тройному столкновению. Я разлучился с тобой насильно с помощью суицида. Но приволокся даже с того света. А Эрик и вовсе проводил с тобой все дни и ночи, не мог расстаться, разжать твои руки не мог, и так — сутки напролёт, давясь неразбавленным ядом твоих змеиных глаз. Капитально свихнулся от них, хоть на публику и прикидывается нормальным. Вспомни. Я помнил. Но почему, почему у Ангела всегда наготове ответ на любой вопрос? Обидная (для меня, не разучившего все приёмы и трюки) всесильность? Если так, то быть богом — относительно скучная профессия и вовсе не предел мечтаний, как я… в общем, неразумно представлял. Должен ли он офигенно помучиться, решая, чем займётся на досуге? И где я его буду искать, когда приспичит? — Энджи… — Опять придумываешь, на что бы надуться. Иногда ты хуже девчонки. — Ты не был с девчонками. Ну или очень мало, чтобы понять, какие они истерички и дуры набитые. Я тоже дурак, признаю, и страшно беспокойный. Ангел мой, ты… Он стащил меня за задницу со стола, смачно плюхнул на свои колени. Обнял, привлёк к груди. Ноги, естественно, пришлось убрать, чтоб не подкреплять сладкие признания двойными переломами бедра или голени. — Я. Найдёшь меня в анатомичке у Джонни, — шепнул отпрыск демона самым что ни на есть нежным и совратительным голосом. — Поработаю в больнице, тайно. — Бакстер любит тебя, да… — я безуспешно увёртывался от булавочных тычков ревности. — Плюс он отличный собеседник, что в трезвом, что в пьяном виде, за словом в карман не лезет. Нам будет весело. — Формалиновая вечеринка, разодетые и разукрашенные синими маркерами трупы, бутылки из-под пойла Джонни под некоторыми столами… Это всё? Тебе хватит? Ты же бог, и бог очень деятельный. — Ладно, в морге я задержусь не на столетия. Как и в Америке. Рано или поздно надоест. Не одному же Эрику доблестно покорять мир. Потесню его в добрых делах, деревянным идолом упаду с небес где-то в Африке. — О, ты охренеешь от того, как бедно живут там люди, Андж. — Не всё, что пишут в твоём Интернете о нищете африканцев, истина, дорогой. Но кто нуждается — тем помогу, без сомнения. А потом, когда наиграюсь в мецената — отправлюсь дальше, повидаю Хэлла. Его договор с моим отцом выполнен, так что из заключения в подземелье мастер-часовщик освобождён. — Полагаю, он тут же уволился из Ulysse Nardin, но Швейцарию не покинул. Незачем, да и привык: новая родина за тысячу лет наверняка должна была прирасти к нему намертво. Уютно, безопасно, сыр и молочный шоколад реками текут… — И чем твои швейцарские мифы отличаются от африканских, Кси? — Ну не придирайся, дай пофантазировать! Мастер оборудует в каком-нибудь укромном сарайчике собственную исследовательскую лабораторию. Прокопает её незаметно к ядру Земли. Поломает три дюжины хилых японских роботов, пока не сконструирует своего, супермощного, которого в перерывах между бурением обучит варить лучший в мире кофе, курить вишнёвые сигареты и бить вдребезги стеклянные стулья. — Не без этого! — Эндж поддался наконец, расхохотавшись. И невольно выпростал укушенную руку, больше не пряча за спиной. — Папа напророчил ему счастье и утешение в науке. Есть вероятность, что он найдёт способ вернуть себе сущность оборотня. — Ну… я мог бы помочь? Моя кровь или что там нужно, чтобы понять суть превращения? — Всё будет, дорогой, но не всё сразу. Тайные встречи за барами, квартирные конференции и подпольные интервью. Если вдруг ты со своими изобретениями не захочешь быть на виду. Конечно, лучше скрыться. Ведь мне предстоит ещё не спускать глаз с маанца. Пока мы будем гоготать и прохлаждаться, вполсилы мастеря вычислительные механизмы следующего поколения, Эрик может послать на фиг перспективную военную карьеру и отправится в какой-нибудь Гарвард изучать право или естественные науки. Конечно, есть вариант, что не пошлёт. Но роль кровавого диктатор его — уже — очень смутила. Надолго ли его удержит Женевьева? И Эндж с опасными планами на второго фельдмаршала — передумает ли? Не спорю, это прикольно — уметь заглянуть в прошлое. Но я бы лучше вывалился в будущее. Чтоб перестать так волноваться. Чтоб… — Кси, ты центр нашего триумвирата, — Ангел снова провёл руками по моим волосам в жесте успокоения. — Ты раньше всех нащупал дно, оттолкнулся от него и поплыл дальше в прежнем русле. Где бы нас с Эриком ни носило — сутки через двое мы вернемся домой, грязные, усталые, иногда злые и голодные, но всемерно соскучившиеся. Задвинем любые дела, чтобы мочь раздеть тебя и хотя бы прикоснуться. И чтобы ты не побрезговал этими прикосновениями. Только с тобой мы умеем отдыхать во всей полноте так требующегося нам любовного жара и безумия. Мы — твои, бессменные и бессрочные паранормальные скотины. — Так и знал, что ты злопамятно не выбросишь эту мою фразу из головы. — Да меня прёт от неё. От всего тебя прёт, — он поднялся и придержал меня, надумавшего распрямиться. — Спокойно, лежи на ручках. Устроим Николь засаду в кабинете. — Не рано ли? Я пока не разузнал, чей номер она записывала, кому затем по нему звонила и куда в итоге пойдёт. — Зато я давно всё выведал, — он вышел из серверной, а меня только крепче сграбастал, чтоб не вырвался. Я не вырывался: жадность Энджи в вопросах моего тела — то, что, в свою очередь, прёт меня. — Её ожидает аудиенция у Асмодея? — В заложники возьмём её модный чёрный портфель, он так и валяется в сортире. — Энджи, ответь! Ты, бллин, как Эрик — глухонемой и упрямый, если речь зашла о расправе над кем-то! — Речь о другом мире! — Чего? Как… — я притих и присмирел, испугавшись невесть чего. То есть я чётко, сразу и безо всякого труда объял весь смысл ответа. И отпихнул его от себя. — Есть множество реальностей, где живу я, но нет никакого Зверя, угрозы концов света и прочей неприятной лабуды. Николь надеется найти удобный мир, где я кукую один-одинёшенек в ожидании женских поцелуев и объятий, открыть переход в него с помощью лорда Асмодея и переселиться туда — возможно, что в другом теле. Поверь, её не пугает перспектива чужой личины, она на всё пойдет, чтобы обрести со мной своё счастье. Только это невозможно. Знаешь почему? Ещё бы не знать. Я шустро раскусил это без подсказок, даже будучи жирафом. И я не хотел слышать об этом вслух. Но Энджи — бессердечная скотина, которая рубит правду-матку наповал и до конца: — Везде есть ты, Ксавьер. Где ты, там и я. И мы всегда вместе. Ей не раздобыть универсальный ключ к судьбе, не найти лёгкий и короткий путь. У людей существует утешительный миф о любовных половинках, но это всего лишь миф. Свобода их выбора — и дар, и проклятье: они могут быть счастливы с любым, с кем пожелают, им нужно лишь поработать над собой и над отношениями. Другое дело — мы. Во всех существующих мирах мы не люди, диковинные существа изменённой природы. Наши жизни переплетены особенным узлом, который нельзя разорвать. Понятия не имею, как складывалось у нас в других местах, но здесь ты не только мне предназначен скучными пророчествами, ты ещё и моя физически отрубленная половина. Так что на день святого Валентина бойся неаппетитных, зато знаковых сморщенных подарочков из морга. — Умеешь ты самое трагичное и важное подать в дурашливом ключе, — я грызанул Ангела за невредимое предплечье (без крови, без злого умысла, просто чтоб вырваться!), но он всё равно не уронил меня посреди коридора. — Так что случится с Николь? Какой-то шарлатан заманит её в ловушку? Толкнет в волшебный дешёвый китайский шкаф? — Нет, никаких шарлатанов. Мой отец — некоронованный принц и демон. Он властен отправить её сквозь все измерения хоть во Внемировую Тьму. Но её ждёт эпический провал. — Не сможет заплатить? — Ну почему же. Душу — или любой другой предмет торга — отдаст в обмен на бесценную услугу с удовольствием. Но папа не обманет её: расскажет о нашем любовном узле как есть. Убитая горем, она приползёт домой, напьётся джина с младшим братишкой, может, даже переспит с ним… — И возненавидит меня. Наверняка вспомнит подвиги Мориса и захочет не меньше его убрать меня с дороги, запрятать куда подальше… если не сумеет убить. — Именно по этой причине её ждёт засада ещё до наступления фиаско. Банальная засада, такая, чтоб никаких подозрений на нас: Никки застрянет в лифте и опоздает на встречу с тем рукожопым сатанистом, который обеспечит ей допотопную, «телеграфную», но всё же — связь с адом и с самим папкой Асмодеем. — Тогда она возненавидит… — я почесал себе нос о его грудь. — Ну кого-то же она должна возненавидеть из-за неудачи? — Только себя. И электриков RT Cyberworks. Поможешь мне напакостить, дорогой? — Энджи нацепил неприличную обворожительно-просительную улыбку и вооружился тихим бархатным голосом. Не джокер, а неисправимый читер. — Надо хорошенько позаботиться об аварийном дизельном оборудовании в подвале. Чтоб ничто не помешало ей посидеть в кабинке лифта три-четыре часа и побеседовать с незаменимым портфельчиком. Подкинем ей туда фонарик, бейгл с ветчиной и сыром, любимый лак для ногтей и свежайший выпуск гейского порно. — Э-э-э… она пялится на этих перекаченных ублюдков в дорогих дизайнерских трусах? — Вот не убедишь меня, что не знал. Столько месяцев работали под одной крышей, общались, дружили… — Да не знал! — я завертелся волчком, почти грохнувшись из его рук на пол. — Они же стрёмные! Хуже мексиканцев-педиков! Ладно, послушай, а что помешает Николь выбраться дубль два на встречу с сатанистами? Перенести, назначить повторно? — Видишь ли, Кси, мой отец не даёт вторых шансов. Он будет вызван для Никки единожды и больше не явится, хоть кровь невинных младенцев ему предлагай, литрами. И Николь об этом знает. Так что проклятья в адрес электриков будут громкими, долгими, сочными и замысловатыми. — Да уж… — я представил Ник в тёмной коробке лифта дико взбешенной фурией, растрёпанной оскалившейся ведьмой, такой… Хуже неудовлетворенной дьяволицы. Зрелище в чём-то пострашнее злой, но всё же чопорной и аристократичной Женевьевы. — И никто не прибежит вызволять? — А об этом позабочусь я. Отвлеку электриков и техников, разбираясь с каждой лифтовой коробкой по отдельности, они придут к ней в последнюю очередь. Никакого применения сверхспособностей! Обольстительный вид решает. — Я тебя убью за флирт с какими-то неотесанными мужиками в промасленных спецовках. — Они, кстати, довольно мускулистые. Вдруг и кокетливые дизайнерские трусы под рабочими комбинезонами носят… — Энджи! Я убью тебя за дурацкие, больно бьющие в цель шутки. Это как «люблю», только «убью». Воображаешь, я не слышал прощальный разговор с Эриком. Он тоже считает, что я дубовый табурет без сверхъестественной силы, ну там, щепотка телепатии от вампиров, и всё. Для своего же спокойствия — витайте в приятных иллюзиях и дальше. Любовь — это контролированная авария и бардак в нейронных цепях. Но я с любым бардаком в своей жизни научился справляться. Справлюсь и со старым — ради нового и перспективного. А бессовестный Энджи уже непринуждённо сменил тему: — У Эрика есть дело в Милуоки, где фельдмаршал строил космический корабль. Пари с президентом аннулировано, проект должен быть закрыт. — Шаттл — фальшивка? Ангел кивнул. Зашел в женский туалет и тут же вышел. Саквояж Николь я свистнул на ходу, просто свесив руку. Дело за малым — еда, портативный источник света и порно. — Сшили магниево-литиевый корпус, привинтили громоздкими шурупами мебель. А начинку для мозгов приготовить некому. И не заикайся о мастере-инженере, он не поможет. Из-за Сандре Льюны. Всё в утиль, в металлолом. Уничтожить. Само собой. Какие полёты в космос, если мы не можем обойтись милосердием без кровопролития на единственном вверенном бело-голубом шарике. Справиться с умалишенными, вылечить их. Или, отчаявшись, навеки запереть в изоляции, чтоб не оскверняли просторы вселенной. Или Зверь их на месте сожрёт, пикнуть не успеют?.. Без разницы. Рано или поздно они друг друга перебьют. А мы останемся. Мы закончим игры в шпионов. Доверимся вслепую и вглухую, просто заколебавшись никому не доверять. В один обязательно пасмурный и дождливый день, когда я признаю себя такой же скотиной, какой есть ты, Ангел: самоуверенной, бесстрашной, всемогущей (с оговорками на власть коварного папы) и бесконечно доброй. А пока напомню себе, какой я сейчас — нервный, ожесточённый и мстительный мрак. Смирюсь с первопричиной, зачем я стал им. Зачем впустил в себя меланхолию смерти, разжег её алтарь, принес для неё жертву, обратился в орудие её воли. Чтобы освободиться. От контролированной аварии и ужаса её последствий. Крест любви, высеченный из плоти и греха, неподъёмен, а я тащил его на спине много миль проклятого пути. И винил себя во всём, чувство вины восхитительно придает сил. Но я не виноват. Есть пытки и есть пытки. Обыкновенные: колесо, дыба, костёр. И неимоверные: полюбить чудовище и не сберечь его. Никто не поможет, ничем, лишь я сам. Пора. Фельдмаршал, я бросаю тебя на следующем повороте. Это худшее, что происходило со мной, и ничего хуже уже не произойдёт, ничего подлее и несправедливее, но я должен. Жаль, что любовь гнездится не в сердце — дела с её вырыванием обстояли бы получше. В последний раз прижмусь к отравленным шипам и порванным цепям, к целым суровым пригоршням тебя. Взлелею в памяти, подписываясь тихим раздирающим воплем, а затем сотру, вырежу и испепелю каждую букву имени, по одной. Francis. Blanch. Conrad. В конце останется одна. Та, которая не твоя. Dial D for Daemon¹. — Через сорок девять часов Эрик притянется к нашему общему центру масс. Не понравится ему в Англии сугубо под диктовку Зверя, но и дома будет паскудно. Очень несладко. Даже секс… — Но выход есть. — Конечно есть. Уехать из ядовитого Яблока. Ты знаешь куда, Ангел. — В Монтефиор². Пора нам прогуляться по кладбищу.

~~~