Radical: Jeneh

“Jack Daniel’s” не тронут, рюмочки зазвенели в коробке, когда я повертел её, по-прежнему запечатанную, и убрал в ящик. От вида полной бутылки мне стало пусто и грустно. Новых гостей в серверную из принципа ведь не приглашу, но и старые… вряд ли когда-нибудь вернутся. — А сами-то чем займёмся? Не отвечай. Достаточно, если ты подаришь мне вечность. Ледорубом расколотишь глыбы моей боли, чтоб эта вечность не обернулась пыткой и насмешкой в невозможности умереть. Потому что время — не лечит. Я лег на стол, ноги с прозрачным намёком разложил на его плечах. Секса не будет, потому что я немыслимо вредный (и стесняюсь заниматься непотребством на работе), но наслаждения от близости — пусть берёт, и в избытке. Равно как и насилует мои голые ступни. Упрашивать Ангела не надо было, он уже нескромно тянулся губами к моим панически поджавшимся пальцам на правой ноге. Интересно, а там прощупывается пульс? Кровеносные сосуды протекают далековато от сердца… — Каждый — своим. Скучать не придётся, — тёмный божок озорно блеснул глубокими синими очами, показывая своё всезнайство. О чём это он? Неужели о Николь и её авантюрах? Так-так, занятно. Но за легкомысленным начальством мы пошпионить можем как раз вместе. А вот потом — разойдёмся кто куда. Отвлеку его, Никки никуда не убежит, а мне ещё три Америки закрыть надо. — Чья это была мощь на крыше Эмпайр-стейт-билдинг, если серафим не прилетал? — Эрик. Защищал телепатические мосты, тянувшиеся одновременно к сестре, ко мне, к тебе и в п… прошлое. Сначала — пока строил их, потом — пока удерживал в рабочем состоянии. Знаю, о чём ты подумал. Да, он очень силён. Хотя я не рискну сказать, что он сильнее Дэза. — И зачем ему понадобилось в прошлое? — Не доверял Джен. Своими глазами хотел видеть часть событий. — Ну-ка постой! — доходило до меня, как всегда, как до жирафа. Но хоть дошло. — Куда полез Эрик?.. Он управляет временем?! — Нет. То есть не знаю. Спросим у него, когда вернётся. Думаю, что он взломал замки кое-каких запретных чуланов и совершил единичное преступное проникновение ради правды всей жизни. Наш хвостатый лунный сверхчеловек за это однажды дорого заплатит, правда, ценника не испугается. Ведь он обрел человеческую семью — или что-то вроде безболезненного приобщения к человеку как к биологическому виду. С его ледяной рассудочностью и всей ненормально развитой мозговой деятельностью очень трудно понять, испытал ли он радость, облегчение или боль. Но в одном я точно уверен: мы по-прежнему единственные, кто ему всерьез и надолго дорог. Ты, родной и близкий. И я… — Эндж замолчал на полуслове как будто с намёком на пошлость. Я вскинулся было с парой ревнивых полувопросительных замечаний, но их обогнали и растерзали другие вопросы, более чёткие, сильные и злые. — Родной и близкой? Что-то верится с трудом. С тем, как шустро он свалился с радиомачты и намылился в старушку Европу. И ты сказал «когда». Почему не «если»? Вдруг у него вовсе нет намерения возвращаться в Нью-Йорк. Вдруг и ты… Почему тоже не улетишь? Зачем я тебе? Наш треугольник разваливается, так зачем эта пародия на жизнь, в которой мы… …Живем долго и счастливо. Душа в душу. То ты мне плюнешь в душу. То я… плюну в твою. Заслонил себе рот. Наклонился к полированной столешнице чуть трясясь. Я бледный, я мертвечина… Проверил, что от похолодевшего лица и впрямь отхлынула вся кровь. Выплюнуть финал тирады мне помешало какое-то чудо. Не дало яду стечь по зубам, по губам, по судорожно растопыренным пальцам. Кто сдержал меня? А кто мной говорил?! Это был не я! Какого чёрта меня вдруг прорвало? Я избавился от своего злого альтер эго змеи, я стал им, стал оборотнем! Так что? Ведь всё было замечательно. Всё было просто сказочно! Да, Эрик бросил меня, как уже раз в третий, если не в четвёртый, бросил блядский серафим. Ну и хрен с ними, я укутаюсь большими крыльями Энджи, бога-демона, сына-демона, и даже, наверное, святого духа-демона, мне их с головой хватит, я уже настроился на мерцающую вечность среди тающих глыб… Я так замёрз, похолодел весь вдруг, что деликатное прикосновение Ангела к моему лбу кипятком обожгло. А его низкий оттянувшийся в хрип голос заставил многострадальную голову уйти в плечи. — Кси, ты многого натерпелся в моё отсутствие. И даже если бы похищение, устроенное Морисом, закончилось прозаичным пленом в его доме, пока он грабит RT CyberWorks и упивается безнаказанностью — само моё отсутствие очень изменило тебя. Я блуждал по бездорожью ада в поисках ответа на вопрос, кто я. А ты — искал меня… там, где меня уже не было. И ты, именно ты, брошенный на произвол судьбы, был назначен мне наказанием, а не холодная пустыня инферно. Я оставлял мальчика, жившего на радуге и ухаживавшего за единорогами, уверенного, что мир — прекрасное, тёплое и предназначенное для счастья место. А вернулся к мужчине, сильному и решительному, закалённому в горниле лжи и вероломства. Он вальсировал со смертью, распробовал шведский стол войны, копчёный вкус её пожарищ и солёный — резни и кровопролития, он был под стать мне, готовый предаваться разврату на поле брани не выпуская оружия из рук, раскинувшись моей голой наградой среди остывающих трупов. Но, видишь ли… он забыл, что такое радость и свет. Хмурый, горький и отчаянный, он разуверился во всём, кроме ненависти, холода и тьмы. В них он черпал силы для борьбы, но они же и губили его, развёрстывая в его душе громадные гноящиеся раны. Я должен был положить всё своё естество на то, чтобы просто закрыть эти раны — не говоря уже о том, чтобы исцелить их. И я отступил в надежде, что он, то есть ты — заново нащупаешь путь, вырвешься из-под власти мрака. Думаешь, я смалодушничал? Или разлюбил? Я не хочу новой боли, не хочу умножать её на старую. Отдирать тебя насильно, тащить к себе волоком, пока ты меня оплёвываешь, ненавидишь и проклинаешь? Я стою в стороне, изнемогая от беспомощности. — Блядский недоупырь. Твою мать… — я пересилил злое рыдание (оно всё равно останется сухим и невыплаканным по проклятью кончившихся слёз) и поднял уголки губ вверх. Не улыбка, но уже что-то. — Как мне не хватало этого разговора. Весь сучий месяц со смерти генерала. Все сраные три недели на липовом больничном. Все блядские минуты, когда что-то вдыхаешь, что-то выдыхаешь, но дышать-то не особо хочешь. Я ненавижу твоё бездействие, ну почему ты молчал, почему не спас меня от тьмы, поселившейся внутри… — я повалился с приглушённым стоном, его руки обнимали меня, было тошно просто невообразимо от невозможности плакать, и я кусал его, стараясь хоть чем-то облегчить эту муку. — Потому что спаситель — ты. По инициативе бессмертного воина, разбившего амфору со Зверем на три черепка, я — разрушитель, не способный больше ни на что другое. А спасти что-либо дано только тебе. Себя спасти. Ксавьер. — Ну хоть помоги мне, — прохрипел я, вгрызаясь в его подставленную руку и чувствуя себя долго постившимся и наконец дорвавшимся до сырого мяса диким зверем. Мне голодно, стыдно и паршиво. Если Энджи вздрагивал, дёргался или как-то ещё выражал боль, неудовольствие или дискомфорт, то я не заметил, не мог заметить. А его ровный, в чём-то даже учительский голос звучал не в ушах, а внутри, в ополоумевшей башке, везде. — С некоторых пор ты предпочитаешь видеть в людях худшее. Чаще всего ты прав. Ты смертельно обижен, потому что после всех реверансов и перестраховок с тобой Эрик не попрощался. Будто не просто пустился наутек, а изменил, предал… и струсил заявить в лицо, почему бежит. Он испугался — но не за сестру. Он понёс ее прочь — но уносил прочь себя, прикрывшись ею как предлогом. Пойми, твоя ревность — миф, он никогда не поставит кого-то на первое место впереди тебя, и тебя он вряд ли разлюбит, даже если ты ему раскалённым ломом грудь проткнёшь. Причина, конечно же, и не в нежной привязанности ко мне, мы не враги и не соперники друг другу. — Так в чём причина?! — вскрикнул я, отплевавшись от крови демонского потомка, но её гипноз был сильнее меня, и я снова припал к рваной розовато-белой ране. — В попытке бегства ради бегства. Умчаться так далеко, как позволят цепи, которыми мы скованы. Желание понять, какой они длины. А я уже вычислил — какой. Не будет британских каникул: Эрик вернётся домой буквально через пару дней, камнем упадет, выпущенный в нас, как из рогатки, помимо собственной воли. Потому что пророчество суть притяжение. Оно неумолимо. Похлеще… — Ангел запнулся, сильно прикусывая губы. Наверное, я прогрыз ему плечо до кости. Прости, любимый, никакая сила не смогла бы остановить меня на полпути, а затем разжать мои челюсти. — Похлеще гравитации. Мы связаны не просто сильно, горячо или тесно. Мы связаны буквально. Нам не избавиться друг от друга на раз-два, расправив крылышки и перелетев через парочку океанов. И отпуск на Луне не поможет тоже. Мы «соображены» на троих, это проклятье жаждущей воссоединения сущности Зверя, покруче триединства христианского бога. Никто никого не бросит надолго, пока Зверь не исполнит свой древний долг или не сгинет. Ты услышал меня? Ты понял? Я выпустил его руку, бессмысленно глядя перед собой. Всё, что на меня нашло, сейчас в темпе выходило обратно. И выходило явно боком. Никакого оголтелого хищника с дикарскими выходками вообще и в помине, он или сыт, или… от стыда уже захлебнулся «десертом» и сдох. Алая кровь фонтаном не хлестала, отнюдь нет: стекала медленно и величественно по предплечью Ангела к запястью, путаясь в красиво загнутых пальцах, собираясь в два крохотных озерца на ладонной впадине и потом уже переливаясь вниз, неохотно капая на пол. Если бы у меня был хвост, я бы поджал его. Но хвост — у Эрика, а мне… ничего не остается, кроме как превозмочь ужас перед натворенным и зализать раны на теле моего совершенства, прокушенном в четырёх местах. Вкус у крови теперь тошнотворный, не солёный, а вязко-приторный. А ещё она омерзительно холодная, то есть остыть успела. Как я пил её?! Ну с ума же сойти. — Успокойся, — Энджи отнял у меня свою руку и быстро заложил за спину. — Ты хотел лечения от тьмы — ты получил его. Будь же доволен, не распинай себя ни на каких плохо сколоченных крестах. И лучше скажи, что не отмахнулся от правды, как ты это обожаешь делать. И не выбросишь мои слова раздражённо из головы, занятый чувством вины и жалости к себе. — Я не жалею себя! А правдой ты меня всегда до печёнок замордовать желаешь! Правдоруб хренов! Мне страшно и… Ну да, притяжение, — я встал напротив, опустив глаза. Прикрикнул на панически колотящееся сердце и на язык, болтавший нервно скороговоркой, глотая слог через слог. — Да, хорошо, Зверь или триумфально всосёт Землю в большой красный пылесос, или сгинет. Но у меня от второго варианта зубы противно скрипнули, намекая, что где-то нас собираются надуть. Мы не можем сгинуть. Мы бессмертны. — Не притворяйся дурачком, Кси, ты ведь отлично понял меня. И понял разницу в вопросе, кто и почему должен сыграть в ящик. Три черепка не равны целой амфоре. Воссоединённый Зверь — это не мы. Некий четвёртый возрождённый дух, иная форма жизни, называй как тебе удобно. Но если существовал способ разделить его, то должен быть и способ убить, окончательно и бесповоротно. И ты хочешь этого, Ксавьер. Хочешь, чтобы его смерть нас освободила.