Лампа горела

      ...ну а примерно в полпервого в подёрнутой мраком стороне нашей комнаты, в той, до которой настольная лампа не добивала оранжевым светом, повернулся в замке ключ: сосед мой, вполне себе порядочный страдалец со стабильно провальными взаимоотношениями с лицами привлекательного для него пола, видимо, опять сиганув через забор с помощью своего любимого ясеня, явился.       — Что, опять?       Он просто выпустил из руки свой рюкзак и выдохнул через нос, как выдыхают на самих себя обозлённые.        — Офигеть. Всегда поражался людям, которым никак не надоедают отвороты от одного и того же человека.        — Заткнись, — буркнул в ответ, отворачиваясь к стене и словно сам себя в угол устанавливая.       О том, что судьба распределила меня в одну общажную комнату с абсолютным фиаско по теме личной жизни, я узнал благодаря своей природной проницательности. О том, что личную жизнь господин-фиаско с завидным упорством пытался устроить со своим лучшим другом — благодаря соколино-острому взгляду и фантастической удаче курить на том балконе общаги, с которого открывался прекрасный вид на дворы стоящих через дорогу пятиэтажек, где соседушка протирал штаны на цепных качелях на пару со своим дружком-конченным-натуралом. Второй находился в той стадии обучения нелёгкой профессии археолога, на которой студенты начинают активно забухивать, а потому коричневого стекла бутыль постоянно покачивалась в его руке, придерживаемая за горлышко. Мой сосед-фиаско если и присоединялся к тёмной инициативе товарища, то со стеклом зелёным, но и светлого моему “фиаско” вполне хватало для того, чтобы проспиртоваться до консистенции покачивания, необдуманных поступков и слёз. А потому, что было бы ожидаемо, знай я всю предысторию их взаимоотношений, лез к другу этому самому целоваться, неизменно получая один и тот же ответ: “Прости”.       Ээээ, нет. Слухом летучей мыши природа решила меня не одаривать, видимо, осознав, что достоинств во мне и без того вполне себе так достаточно. Настолько интимные подробности я узнал, когда господин-фиаско, обнявшись со мной, активно жаловался на жизнь, не расчитав способности своего организма к восприятию и усваиванию спиртного и поддавшись на уговоры “оценить Б-52”. Собственно, за столь глубокое погружение в подробности провальной интимной жизни своего бедняги-соседа я узнал благодаря “разговорчивости” этого самого Б-52. Кстати, обнимался он неплохо.       Не то чтобы я представлял, как можно “плохо” обниматься или был тогда абсолютно трезв, но вот какая мысль в голову пришла, такую и дублирую. Всё по-честному. Ведь, помимо природной скромности, красоты и талантливости, я ещё и честен до невозможности. Прям не представляю, как меня земля носит. А ведь девятнадцать лет уже носит.       Если вкратце, то безуспешные, подобные воплю отчаяния, попытки переспать, простите, завести отношения, с лучшим другом, длятся у парня уже года четыре. Причём в бурную пору переходного возраста, по началу, друг-то даже навстречу пошёл. И несколько месяцев счастливых отношений обрубились этим самым “прости”, которое товарищ моего тогда ещё не соседа выдал, окончательно осознав свою гетеросексуальность. Ну, да уж, что ещё, кроме “прости”, могло пришканделябить в голову школьнику, у которого круг взаимоотношений вообще каких-либо с людьми ограничивается миледи, живущей напротив и ходящей за ним мрачной тенью, единственным другом, которого он умудрился отшить, да парой-тройкой врагов. Нет, серьёзно: этот парень явно имеет проблемы с общением. Наверняка попросту борзый слишком: таких не любят. Зато снять про такого “пацана” бандитский сериал на четырнадцать сезонов о том, как один-единственный, ОН, бросает вызов организованной преступности и борется за право людей жить так, как они пожелают и не плясать под чью-то дудку — это можно. Нужный типаж. Особенно если обойти стороной ту часть биографии, в которой он лижется со своим лучшим другом, а потом говорит ему “прости”. Ну, согласитесь, сериальный типаж же. Абсолютно.       Ну или “форсаж” очередной запилить с этим вот в главной роли.       Что угодно, лишь бы было, какой мощной, внушительной, держащей в кулаке всех группировке этот герой вызов свой бросает. Конечно, в конце он побеждает и смотрит на закат вместе с какой-нибудь влюбившейся в него по уши красоткой, которую он собственными руками освободил от лысого татуированного главаря всей банды. Только, опять же, попросим без дружка-гомогея, который четыре года подряд с завидным упорством получает отворот-повороты.       Хотя, на самом деле, как бы я тут не расписывал, сосед мой не доколупывает его своею искренней любовью и явным недотрахом. Просто он очень его хочет, эту свою первую любовь, потому иногда, выпив чуть больше, чем надо, принимая помощь от него в удержании вертикального положения, может обнять его крепко-крепко за шею и полезть целоваться. И ведь не отпихивает. Наш прожжёный гетеро-герой-свободолюбец, помешанный на вселенском заговоре и происках рептилоидов, по-моему, даже не против пососаться в ответ, да вот только это его мудацкое “прости” (мне довелось его лично услышать) выбешивает до потери рассудка. Нет, ну а какого лешего ты лижешься с ним, если в итоге всё-равно “прости”?       А, да, разумеется, было дело и такое: видел очередное фиаско собственными глазами, аж кулаки зачесались. Это было как раз перед тем, как сосед мой обнимался со мной на лавочке в парке, рассказывая всё это. Когда ж это было? Месяца два назад, точно. Наверное, соседушка вполне искренне считал, что мы с его гетеро-любовью найдём общий язык, ведь в нас, цитирую: “Столько схожих черт!”       Черт… схожих. Ага. Я хоть не сосусь с теми, с кем не готов потом потрахаться. А это различие перечёркивает все возможные сходства. Ну, потому и едва не сцепились, когда он выдал это своё мудацкое “прости”.        — Чего? — Охренел я, с помощью своей проницательности природной поняв, что реальное положение дел между этими двумя несколько отличается от моих предположений. Я-то, впервые запеленговав их с балкона общаги во дворах пятиэтажек, решил, что они встречаются и у них нормальные отношения. По крайней мере нормальные для людей, что целуются по ночам на детских площадках. — Это ещё чо за “прости”?       — А тебе какое собачье дело, а? Не твоё, вот и не лезь.       — Моё собачье в том, что я с этим депрессивным доходягой в одной комнате живу, не уловил?       — Ты его даже пальцем тронуть не смей, рожа лошадиная!       — Если я соберусь его тронуть, то я уж не перед тобой в этом отчитаюсь первым делом, параноик-психопат.       Сосед мой тогда “о, господи” выдал и обессиленно опустился было на скамейку, да вместо этого уткнулся лбом в прохладный после недавнего дождя турник.       — Слушай, ты, рожа! — Напирая и закатывая рукава, зарычал тогда на меня этот горе-археолог, мечтающий раздобыть доказательства пребывания инопланетян в античные времена, тут-то я ему и выдал:        — Я те морду набью, но перед этим совет: харе сосаться с теми, кого потом трахнуть не можешь! А то недотраханные потом либо шлюхуют, либо с такой кислой мордой бродят, что молоко портится.       Ну, признаю, да, что в морду за “шлюхуют” и “недотрахнутых” а, в особенности, за “не можешь” я и получил. Как-то не ожидал я от археолога скорости и силы физкультурника. Вузом ошибся, что ли? Ну вот и ходил я потом с хорошей подсветкой на морде, фонарём сверкая с неделю. Зато в защиту моей правоты говорило то, что господин-фиаско в тот вечер со мной ушёл и со мной потом на лавочке сидел, уткнувшись щекой в плечо и бормоча куда-то вниз о том, как всё вообще так сложилось и чтобы я на друга его не бесился. Да только от знания того, что так динамит он его уже года четыре, любви к этому кретину во мне не прибавилось.       Не то чтобы меня так волновало то, что там у спящего на соседней койке с личной жизнью, просто в тот вечер уж больно выпивший я был и больно кулаки чесались. Да так и засело, что любовь его первая — мудак, а сам сосед мой сильно дразнённый, но сильно недотраханный.       — Он что, опять послал тебя?       Журнал, который я читал, уже особого интереса не представлял. Я просто пялился в картинки, лёжа на своей кровати поверх покрывала.       — Я тебя попросил?       — Ага.       Понять, насколько он был пьяным, а насколько просто расстроенным, я не мог. Однако помимо прочего в голосе была… злость? Что-то новенькое.       — Вот скажи мне одну вещь, Жан, — как-то с наездом начал он, отсоединяясь от своего стыковочного угла меж стенкой и шкафом, — кто тебя просил полтора месяца назад выступать?       А, так это полтора месяца назад его неудавшийся объект вожделения меня уложил? Видите, хоть я и явно офигенный, но не идеален. Время попутал.       — Никто, я сам себе хозяин. А что?       От журнала не отрывался. Мне хватало наблюдать за ним боковым зрением.       Молчит. Вышел на свет и смотрит так, что аж неуютно.       — Ну, чего? Что твой дружок-параноик выдал?       — Тебе интересно?       — Предположим, — усмехнулся. И тут же понял, что вот кому-кому, а господину-фиаско явно не до смеха.       — Я весьма польщён, что тебе интересно, к чему привели твои действия. Надеюсь, ты будешь донельзя доволен собой, узнав, что мы с Эреном разругались только что?       Я повернул к нему голову, впёрся взглядом:       — Превосходно. А моя тут в чём заслуга?       — В том, что я получил напоследок пожелание хорошего шлюховства, раз мне так неймётся. А так же Эрен выразил надежду на то, что “мой не в меру заботливый сосед” за мной при этом обязательно присмотрит, ведь ему так нравится любоваться тем, как и с кем я сосусь.       Вот тонна смеха, этот мудак точно вузом ошибся.       — Отлично, я присмотрю.       Показалось, что разговор закончен. Наконец-то они посрались и, я думаю, крепко. Может, перестав глючить на одном и том же, господин-фиаско найдёт себе новое увлечение и вся эта гомо-гетерская цветная история нелюбви останется позади, как и мрачная разбитая рожа моего соседа-неудачника.        — А то у тебя от этого твоего недолюбленного морда мрачная, будто вот щас на себя руки наложишь, хоть прекратится это. С такой чудесной мордашкой зацепишь себе кого-нибудь, хоть узнаешь, что не все ведут себя, как Егер.       — А какая вам обоим разница, собственно? Какая вам хренова до меня, “прааативного”, разница?! — Взорвался, аж страницы у журнала всколыхнулись. — У вас, в вашем “правильном”, “нормальном” и уравновешанном мире, небось, всё вообще пучком! У вас всё ТАК замечательно, что аж никаких залётов-пролётов-перелётов не бывает! А все мои проблемы от гейства, да? Так какая вам разница, если вы в “нормальном” мире живёте?! Что ж вы так, так…       — Я не гетеро, не спрашивай у меня.       Буря кончилась. Словно выключателем щёлкнули, кончилась.       — Если тебя всё это так волнует, то спрашивай у своего возлюбленного. Не у меня. Мне вообще разницы до пола нет. Парень там, девчонка. Главное — не сосусь с теми, кого потом трахать не буду. И вообще таким блядством, как этот твой недолюбленный параноик, не занимаюсь. Если мне кто-то нравится, то он мне нравится. Если нет — то нет. И никаких поцелуев с тем, с кем мне не хочется. Я не блядь, в отличии от… — говорил уже, эх, повторяюсь. Ну да ладно, — ты понял.       А ещё да, я не могу назвать своё отношение к тому, что они-таки рассорились. Потому что Арлерт мне пассивно нравится. Пассивно — это значит, что отбивать его у кого-то, страстно желать его, домогаться — всё это мимо кассы. Испытывать удовлетворение от того, что основная причина его мрачной и кислой морды и депрессий наконец отвалила и срулила в закат — это да, это в кассу. Не отвернуться, когда он из рук забирает журнал и опирается коленом о край постели — тоже. Понять, что его “извини” звучит совсем не так, как мудацкое егерское “прости”, ага. Даже почему-то заулыбаться всему этому, подняться на локте и погладить щёку, пропустив сквозь пальцы медовые в оранжевом свете лампы волосы, тоже. И ещё обнять и, наконец-то, удовлетворить своё главное любопытство: настолько ли классно он целуется, как это выглядит со стороны?       Определённо, спустя четыре года попыток возбудить-таки убеждённого гетеро, Армин целовался очень… классно.       Серьёзно, очень.       Лампа горела всю ночь.