Лампа горела

      Губы мягкие совсем, в первое касание сухие, — осторожничал, наклоняясь ко мне. Наверняка, боялся-таки, что неправильно понял. И целовались в итоге так приятно и ласково, что и "сосанием" не назовёшь. Взаправду, поцелуй. Мне нравилось. И было это вовсе не так, как у него с Егером. Знал, я просто знал это. Параноика Армин целовал иначе, сильно, крепко, стараясь забрать как можно больше пока не оттолкнут. Торопился. Сейчас не торопится. Голову склоняет, глаза закрывает, водит языком. Если бы меня это так не возбуждало, я бы, наверное, назвал такое мирным поцелуем на ночь. Но возбуждало. Правда, возбуждало. Поэтому и язык запускаю глубже, и в волосы густые его пальцами зарываюсь, нажимая на голову сильнее. А потом той же рукой провожу по спине вниз, к пояснице, и, задрав, пробираюсь ею под футболку. В ответ Армин сам на меня почти ложится, так что опрокинуть его спиной на скрипнувшую кровать и нависнуть сверху — да словно он сам именно это сделать и собирался!       Хороший.       "Вкусный".        — Засос тебе сделать? — шепчу, целуя одними губами так любезно подставленную шею. А уши-то аж красные, словно на поцелуях с Егером вся сексуальная сторона его жизни и обрывалась. А от вопроса он и того больше смутился, выдохнул едва слышно:        — Только где спрятать можно...        — Понял.       И вниз, почти к плечам, над ключицами, вбираю губами кожу, даже прихватываю зубами: стонет; нравится. А под кожей начинает синь расползаться, здорово выглядит.       Вот не знаю, всегда нравилось засосы оставлять. Видеть, как меняется цвет кожи, да не от удара, а от такого... интимного действия: не лезешь же каждому второму за воротник? Я вот по пальцам пересчитать могу людей, которых в шею целовал. А с засосами после меня оставшихся и того меньше. У Марко шея была мягкая: аж иногда от зубов следы оставались. Но ему обниматься нравилось больше, чем целоваться. По крайней мере, он говорил, что я ужасно целуюсь. Что ж, другие пока не жаловались, а Армин аж сам под меня и лёг...       Лёг, и, похоже, отдаться решил с горя после ссоры-то. Или с радости, что кто-то наконец-то его взять желает. Представляю, как его заебало жутко хотеть, но не получать, а тем паче при том, что ещё и дразнят. Нет, Егер точно блядь. Блядь и кидалово. Жаль Армина.       Живот у него хороший. Задрал футболку, целую и думаю: хороший, ладный. Гладкий такой, без сальца на боках, даже пресс можно увидеть. Ну, зарядки, беготня по утрам... А если ниже целовать, к паху ближе, то Армин свой живот так втягивает, охая, аж на улыбку пробирает. Веду руками по бокам, пересчитываю рёбра пальцами, задирая футболку выше, ладонями по груди провожу, по соскам: натурально застонал, дрогнул всем телом, раскраснелся весь: и лицо, и уши, и шея даже, кажется, тоже покраснела. И вижу, что хочет, что возбуждён; да и самому мне неймётся, страх.        — Можем ограничиться дрочкой, или минетом, или я возьму тебя, — запуская пальцы под ремень джинс, спрашиваю я.       Армин тормозит, из-под покрывала смятого подушку вытягивает и обнимает её, прячась. Провожу с нажимом ладонью по ширинке, давя сквозь ткань на член:        — Ну? Или сам решу.       Невтерпёж же. Ещё и выгнулся так, когда я погладил его, в подушку застонал... трахну, если ломаться и тормозить будет.        — Пока что... давай... первый вариант...       ...мать твою, какой голос-то! К чёрту дрянную подушку, я видеть хочу, с каким выражением лица он такой томный голос делает!       Лапочка настоящая, гляньте-ка... Обычно весь собранный, ухоженный, расчёсанный, серьёзный, вдумчивый, хоть стой хоть падай — оказывается, такие гримасы корчить умеет! Губы приоткрыты, дышит глубоко, взгляд мутный, веки прикрыты, зардевшийся, растрёпанный... трахабельный.       Вдруг в голову пришло, что, может, нифига он и не девственник у меня. Не жмётся совсем, когда с него штаны стягивают, не прячется, колени не сводит... Выглядит вообще так, будто ноги он сам по разные стороны моего корпуса и раскидал. Только глаза прячет, лицо. Или девственник... хуй знает.       Чёрт, вот трахнул бы, честно.        — Ты, Жан, бисексуален. И гомо, и гетеро одновременно.        — Да?        — Я уверен.        — А ты?       Марко улыбался и молчал. Я никогда не задумывался о том, на кого именно обращаю внимание. Однажды Марко меня и поймал на этом: спросил, парень сейчас прошёл или девушка? А я и внимания не обратил. Шея была красивая, это я, блять, запомнил. А какого оно было пола — ну, не взглянул, уж простите. Видимо, Марко с тех пор и стал ко мне присматриваться. Хоть мы и были друзьями.       А потом он устроил мне половой ликбез под какую-то приятную слуху русскую песню. И первым у меня тоже он был. Никому из нас в голову не пришло спрашивать у другого о любви. А когда моя девушка спросила меня, люблю ли я её, я заступорился. Ляпнул "люблю", но именно чтобы не ответить что-то не то.       С Армином так же. Он нравится мне, он целуется хорошо и ложится тоже хорошо, и отдаётся... и с ним всегда есть, о чём поговорить. Правда, иногда его разжовывания и объяснения немного раздражают: словно я глупый по его мнению. Хотя на деле он, похоже, для себя каждый раз все мелочи расписывает.       Ну а ещё, скажу сразу, мне на проверку с ним очень хорошо. Он хоть и лежит подо мной, всего лишь напрягаясь и постанывая, дёргаясь от поцелуев, не обнимает в ответ и не ласкает сам, но это не то, что "бревном" лежать. Ведь, когда я поднимаю его ногу под коленку и целую бедро, я абсолютно точно чувствую отдачу: как сокращаются и расслабляются мышцы под кожей, как он поджимает пальцы на ногах, слышу, что он ноет, снова уткнувшись в эту чёртову подушку...       ...а когда отсасывал вместо дрочки, чувствовал, как он дёргает бёдрами навстречу, как толкается вперёд, как ногами плечи мои сжимает. Я ему нравился, а то, что я делал — нравилось ему очень. И если потом, когда-нибудь кто-нибудь скажет про него "бревно" — уебу.        — Ну? Остываешь понемногу?       Его накрыло раньше, чем я рассчитывал. Увлёкся, не заметил, что притормозить бы, что его уж трясёт в предоргазменной... Пришлось потом самому заканчивать. Просто с Марко — там девственником я был (ну или у Марко готовности и подготовки больше было), а девушки — они же не всегда вообще кончают. Вот и вышло немного... не так.       Армин угукнул. Я убрал прядь волос с ещё алеющих щёк и поцеловал у скулы.        — Полежи тут. Что тебе в своей постели сейчас делать?       Тот улыбнулся. Я поцеловал ещё раз. Армин повернулся спиной и прижался ко мне, давая обнять и будто подставив мне свою шею с тёмным засосом у плеча. Прижался губами, лизнул кожу, ощутил, как он дрогнул от удовольствия.        — Слушай... Я вот что не понял...        — М?        — Ты девственник или нет?       Армин задумался, что уже само по себе вызывало ещё больше вопросов. Задуматься? Серьёзно?        — Или ты не уверен?        — Я не уверен. Даже сейчас, правда, — и усмехнулся. — Я просто не знаю, считается это за секс или нет. Ну и ты же всё-таки... ну...        — Я тебя не взял, да?        — Ага.        — Хорошо, вопрос ставлю иначе: тебя брали?       Армин рассмеялся, ответил "нет", лицом повернулся, нашарил под одеялом мою руку и вытянул её, положив меж нашими лицами и сжимая в ладони. А потом, наклонившись, поцеловал костяшки пальцев.       Чёрт, смутило даже.        — Не брали или не давал?        — И то, и другое.        — И сколько этих небравших было?        — Двое, включая тебя и не учитывая Эрена.       Его разморило, что ли? Я бы на хуй послал такое любопытство...        — Какие подробности-то... А если я тебя взять попытаюсь?        — Против воли — ударю.       Хотя тут Армин напрягся и разжал пальцы, отстранившись от руки. Я замолчал. Заметил боковым зрением светлеющее небо в окне.        — Охо! Светает...       Армин хмурился. Чёрт. Походу, я задел неприятную тему. Так, в этом направлении мы не копаем. Ах, ну да... он же всегда шершавый, если речь о притеснении, ущемлении и принуждении заходит. Обострённое свободолюбие — это, пожалуй, одна из самых понятных его черт. Но при том из тех, которые показываются тогда, когда тему задевают. В отличии от Егера, который эту свою черту всем под нос пихает, да так, что аж вмазать хочется и затолкать ему это его свободолюбие туда, откуда оно у него ядерным топливом прёт.        — Не загоняйся ты так, я по-мудацки шутканул. В мыслях не было тебя... Вернее, было, но не так, чтобы против твоей воли.        — Ты меня хотел?       Встречу его недолюбленного полудурка-параноика на улице, уебу.        — Говорил же: не целуюсь с теми, с кем спать не думаю.        — "Не со­сусь с те­ми, ко­го по­том тра­хать не бу­ду", — зачитал цитату из памяти тот, немного, похоже, расслабляясь.        — Ну или так говорил. Смысл-то на месте. И ты, между прочем, после этих слов под меня и лёг. И если бы ты хотел и выбрал третий вариант, я бы тебя взял... Ну или потом взял бы. У меня нет ничего такого сейчас, что за смазку бы сошло. Не думай, что я конченный мудила.        — Но ты из себя строишь, — расслабился, улыбается даже. Похоже, его немного развеселило про "потом".        — Мудака, а не мудилу, Армин! Мудака.       Он улыбался, размяк... Придвинулся и прижался к моим ключицам, почти касаясь губами...        — Ты бы дал мне? — У меня само вырвалось. От его дыхания жарче становилось. Он касался меня, обнял, просунул колено меж моих ног... И губы коснулись моей шеи. Сам начинает.        — Наверное. Я не знаю, — плотнее прижался, целуя ещё раз. — Мне нравится. Я хочу... — навис надо мной, лёжа на моей груди, в глаза заглянул:        — Я думаю, что дал бы...       А потом снова поцеловал, руками по торсу моему водил, так приятно. И носом в ключицы тыкался, вдыхал, целовал...        — Нормально?        — А?       Он говорил что-то? Меня так унесло от этих его нежностей...        — Я... правильно делаю? Я хочу ещё раз, я пытаюсь...        — Заебись.       Он делает это не "правильно", он это "хорошо" делает.        — В смысле что это то, что надо.       Он что, хотел мне приятно сделать? Стойте. Он что, лежал и дёргался от того, что не знал что делать? А теперь за мной пытается повторять? Мило как. Руки мелко задрожали — его руки, что замерли на моих боках.        — А... а можно... я...        — Что? Я почти уверен, что можно, но если ты не договоришь, я ж не пойму, что именно.       Он уткнулся мне в грудь лбом, щекоча патлами кожу, выдавил:        — ...я отсосу тебе? япростоникогдараньшене... ну... — рука его скользнула по боку к бедру, он лёг на меня, повернув голову и прижимаясь уже щекой.       Он никогда не видел, не нюхал, не трогал чужого члена. Он — девственник, которого кто-то когда-то обнял и приласкал; которому один гетераст позволял себя целовать.       Разве я мог и хотел ему отказывать?       Разве я сам не хотел бы, чтобы он поцеловал мне член? Чтобы потрогал его? Чтобы лежал меж моих ног, водя пальцами по стволу и прихватывая головку губами, иногда пытаясь взять его в рот целиком?       И разве я не потянулся рукой к его волосам, чтобы трахнуть его в рот? Разве мне не стоило титанических усилий не насадить его по самые гланды?        — Армин... Армин, хватит, хватит... Армин, ползи сюда, Армин...       Обнял, прижался, подмял под себя, отдрочил и ему, и себе, лишь бы не "принуждать". Лишь бы он не отказался спать со мной и дал бы. Я правда был готов оттаскать его за волосы, трахая в рот, я правда едва удержался: он от неумения и незнания лишь раздразнивал, распалял — не утоляя.       А, кончив, от накатывающей усталости и слабости дрожащими руками гладил мою щёку, и, сквозь сон уже почти, оценивая, как светло в комнате и как рассеивается в утреннем свечении свет лампы, я слышал его тихое "спасибо".