It's consuming me

С некоторых дорог в жизни нужно уходить с поражением, чтобы найти новые, ведущие к счастью. Фиаско — это на время отложенная виктория! Поражение — школа, из которой правда всегда выходит более сильной. Поражение — это этап игры, позволяющий начать игру вновь, укрепившись опытом поражения. Есть так много красивых высказываний про победу и поражение, такое великолепное количество слов, о том, что проигравший все равно победитель, что не бывает полной победы и полного поражения, что каждый по-своему победитель, что жизнь – это не битва, не игра, жизнь у каждого своя, и в каждой жизни только победы, и так далее… И пошли бы они все нахуй, с грустью думает Хосок, пожимая руку победителю соревнований. На лице улыбка, с губ срывается что-то похожее на: «Это было очень круто», - а внутри все разрывает на части обида. Проигрывать - всегда больно. Когда злой после поражения Хосок предложил пойти в клуб, никто не возразил. Друзья понимают, что ему надо как-то расслабиться, переключить мысли. Он так готовился к этому, он все сделал идеально, просто кто-то оказался немного лучше, немного сильнее. Когда до победы не хватает одного вздоха – это убийственно. В любимом шумном клубе они заказывают себе по пиву – самое дешевое, что там есть, потому что уже успели накидаться по дороге. Они болтают, стараясь занять Хоупа разговорами, однако, он их почти не слушает. Он в себе, в своих таблетках, которые снова накрыли, в своих китах и мыслях о Чонгуке, Тэхене и сломанных отношениях. Он видел их таких слишком много. Now you don't even answer the phone I hear that monotone voice instead of you Though there are hard times in life You couldn't overcome that little moment and you went away for an alternative Юнги, который заводил необязательных парней, выбешивал всех, Чонгук, который еще слишком ребенок для него, для этой жизни, для всех этих чувств. Беднягу захлестывает, кроет, топит, он ничего не понимает, и никто не говорит ему, что надо делать, как правильно. Правда, никто не знает, как правильно. Любить до безумия, когда вдохи и выдохи на двоих? В бешенном танцевальном ритме, в попытке угнаться за партнером, угадать следующее движение, в глаза улыбаться, потому что на публике всегда надо улыбаться. А что делать, когда не смог удержать темп? Или, например, Чимин, который бегал за Намджуном, как верный жалкий пес, эти чокнутые отношения, когда истерия от прикосновений, но упорное отрицание собственной зависимости друг от друга. Когда: «Хен, я такой пьяный, ты меня заберешь?», - и Намджун в начале абстрактного часа ночи бросал все, бежал за ним, вытаскивал его из любой ямы, из любого притона, из чужих рук, потому что Чимин – лишь бы не убил – очень опасный наркотик, против которого, увы, нет антидота. И жаркое дыхание в чужую шею, полупьяные признания выдохами, которые забываются на утро, и отчаянная потерянность во взгляде после марихуаны, потому что не доходит. Где-то в процессе передачи сигнала происходит вселенский сбой, и Намджун глух к Чиминовой любви. Хосок переводит на них ленивый взгляд. Теперь рука Кима на Чиминовой коленке, сам он в разговоре с Чонгуком, Чимин курит, выдувая дым кольцами, играется с прядками намджуновых волос. Они не отпускают друг друга, для них сейчас это сравнимо со смертью, операцией без наркоза по выдиранию сердца из тела, распарывая ребра щипцами. Хоуп помнит, как это, когда проводишь с соулмейтом первые недели. Они даже в душ ходят вместе, он мысленно фыркает, а потом будет передоз. Ни секунды вместе, взгляды будут давить, разговоры утомлять, а прикосновения доводить до нервного срыва. И только пережив это, они обретут настоящую гармонию. Ну а пока, можно и подавить на нервы, которые натянуты алкоголем и максимально неудобной ситуацией. - Чимин! – неожиданно весело выкрикивает Хосок. – Это же наша любимая песня! Пошли танцевать. - И он хватает его за руку и тащит к сцене. Потому что Чимин – это всегда очень красиво, это должны видеть все, чтобы Намджун разозлился, заревновал, чтобы потом долго Чиминову руку сжимал, никуда не отпуская, фыркая, никому его не показывая. А Чимин думает, что уже успел забыть, что такое клубы: когда музыка захватывает с головой, когда каждое движение – звериный инстинкт. Чимин – гепард, и пластика его опасна, в грации – скорость, в улыбке – окровавленные клыки, во взгляде – угроза. Он двигается, прикрыв глаза от удовольствия. Давно, так давно он не танцевал в свое удовольствие, выпуская все чувства наружу, заражая других настроением, и упиваясь собственным совершенством. На сцене Чимин идеален, и он прекрасно это знает. Congratulations, you're unbelievable! Congratulations, how could you do that? Like nothing happened You broke my heart Your smiling face shows that you've got over me... Тэхен с интересом наблюдает за действием на сцене. Это похоже на очередной батл, который он сегодня рисовал в миллионных, кажется, количествах, только Чимин не подражаем. Его движения: стремительные и плавные, четкие, словно он миллион раз репетировал их, он спокоен и раскован на сцене, а Хосок совсем другой: движения резкие, угловатые, тело рисует четкие линии, почти геометрическое совершенство, и они так контрастируют, что не оторвать взгляда. Но Тэхен переживает за Хосока, потому что знает, парень закидывается вовсе не таблетками для желудка. Он как драже щелкает успокоительные, и это его неадекватное поведение, когда он, то откровенно нарывается на драку с Юнги, то игнорирует смс-ки Тэхена, то огрызается озлобленно, то слишком милый и добрый со всеми… Ему совсем плохо, но этого, похоже, никто не видит, а сам Тэ слишком занят Юнги. Метка, скрытая напульсником, слегка покалывает, и он чувствует дискомфорт, Мин почти не смотрит на Чонгука, но Тэхен знает, ему больно даже дышать рядом с ним. И очень хочется хена куда-то увести, занять его мысли собой, игрой или каким-нибудь фильмом. - Юнги-я! – неожиданно кричит он хену на ухо, уверенный, что только так его и можно услышать сквозь орущую толпу очарованных танцем гостей клуба. *** Юнги допивает пиво и удивленно вскидывает брови. А Тэ прислоняется к его уху и звонко чмокает, так что у зеленоволосого начинает мерзко звенеть. Он смеется, материться и беззлобно лупит парня, пока тот заливается смехом. А когда хен приходит в себя, и звон проходит, он с удивлением замечает, что Чонгука больше нет. Ушел? Вышел в туалет? Повинуясь какому-то порыву, он тоже встает и выходит на улицу. Чонгук стоит возле своего мотоцикла и роется в телефоне. В одном ухе наушник – выбирает песню для поездки. Парень не пил, так что мог вполне добраться до дома самостоятельно. - Уже уезжаешь? – Юнги осторожно подходит ближе, и словно бы невзначай касается его руки. Парень вздрагивает и поднимает глаза. - Хен? А, да, завтра выпускной экзамен по вокалу, и мне надо… В общем, мне пора, - он спотыкается о собственные слова. – А ты…Вы? Юнги морщится и пожимает плечами. Его передергивает, словно бы ему стыдно. - Вы с Тэхеном очень неплохо смотритесь, - Чон натянуто улыбается и достает сигареты. Ему совсем не хочется уезжать. Он выкроил момент увидеть любимого без его новой пассии и пытается вытянуть из этого максимум. - Да, как и с тобой, - фыркает Юнги. – Дай закурить. Знаешь, любой высокий парень на фотографии вместе со мной будет хорошо смотреться. Эстетика невысокого роста, знаешь ли. Чон протягивает ему пачку. - Давно ты уже не курил. - Давно ты меня не видел. - Две недели уже считаются вечностью? - В отношении нас один взгляд порождает бесконечную вселенную, - Юнги закуривает и с наслаждением выдыхает дым сквозь плотно сжатые зубы. - Только у нас больше нет отношений, - Чон горько усмехается. - Их и не было, у нас не было ничего относительного. - Я скучаю без твоего сарказма. - Я скучаю без твоих истерик, - Мин рассматривает собственный подарок. – Но, слава богу, со скукой можно жить, в отличие от ревности и лжи. - Или любви, - Чонгук докуривает и втаптывает окурок в асфальт. – Тебе нормально жить без любви? Только не надо делать вид, что тебе нормально. Ты любил меня или любишь до сих пор, как и я тебя. И это ты решил со мной порвать, из-за своих глупых заскоков о Сокджине. А не… - Ты говоришь мне все это сейчас зачем? - Юнги пытается спрятаться от его пронзительного взгляда дымом. Его все равно видно, но надо же как-то создать барьер. – С Тэхеном мне очень комфортно, он понимает меня лучше, чем кто – либо. И у него нет мерзкой привычки заигрывать с другими парнями. - А ты его любишь? – Чонгук усмехается куда-то в себя. Он рассматривает носки собственных ботинок, пряча начинающую затапливать глаза печаль. - Не думаю, - Юнги отвечает честно. Он, правда, об этом старается не думать. Ни о своих чувствах к Тэхену, ни о любви в целом. Игра в кошки-мышки с самим собой уже не такая интересная, а когда перестаешь лгать себе, вопросы теряют конкретность. Все воспринимается относительно собственной точки зрения. И уже очень сложно лгать всем остальным. – Даже если и люблю, точно не так, как любил тебя. - А как ты любил меня? – Чон все-таки поднимает на него глаза снова, чтобы хен смог словить этот блеск будущих слез. Мин усмехается и выкидывает бычок на асфальт. - Как больше никогда никого не полюблю, - он бросает это в пол, почти шепотом, голос срывается, ему хочется кашлять. Это защитная реакция. Чонгук собирается что-то ответить, как-то возразить, но в этот момент из клуба вываливается ржущий Хосок, замечает парней и, едва переставляя ноги, подползает к ним. - Чонгук-и, - тянет он, наваливаясь на парня всем телом. – Покатай хена на мотоцикле! Чонгук кивает, и бросает на Юнги прощальный взгляд, полный какой-то обреченной пустоты, а потом помогает Хоупу устроиться на байке, и залезает сам. *** Ветер. Ветер свободен. Ветер сам выбирает свой путь – ему не нужно бежать от кого-то, ему не нужно бежать от себя. Чонгук ухмыляется неожиданно философским мыслям, зародившимся было в голове, но идиллию нарушает Хосок, про которого Чон уже почти забыл. Тот что-то лепечет своим пьяненьким голосом и крепче прижимается к черноволосому, каждые пять минут напоминая, что боится высоких скоростей. Хосок нервно похихикивает – Чонгук устало вздыхает. Оранжевый бутылек с полустертой надписью «Чон» прожигает карман Чонгука. И тому уже кажется, что спасение найдено в таинственных таблетках еще на вечеринке в день его рождения. В тот день все его оставили. Близкие и не очень. Друзья и любимый. Оставили захлебываться в собственных слезах, отмазываясь лишь дружеским хлопком по плечу и словами «Ну-ну, Чонгуки, все будет хорошо». Оставленный в компании одиночества и разбитого сердца Чон полночи слонялся по пустой квартире пока не наткнулся на рассыпанную горсть таблеток и оранжевый бутылек, который почему-то закатился под кровать, видимо еще до его прихода. Узнавать, чьи они, почему они тут и в чем заключается их целительная сила, черноволосый не стал. Потому что как бы похуй вообще-то. Лишь полустертое «Чон», - было важно. Его фамилия, как знак судьбы. Что-то манящее было в них, что-то спасительное. И нет бы оставить их там, выбросить с балкона, скинуть в унитаз, но тот почему-то засыпал их обратно в бутылек и носил постоянно с собой, то постоянно поглаживая в кармане, то перебирая пальцами дома одну за одной. Они навивали воспоминания о детстве, когда маленький Чонгук из своей комнаты слышал ругань родителей, громкие удары о стену, слезы матери, праведный гнев отца. Вспоминал, как отец нервно курил на кухне, как дым разносился по всей квартире, как мама трясущимися руками пыталась достать из оранжевого бутылька какие-то таблетки, а потом долго спала. Чонгук в последние дни совсем не может спать. Все время слоняется по школьному кампусу ночами. Все время курит за общежитием. А потом в холодной постели сворачивается клубочком и мечтает о мире, в котором нет меток, нет соулмейтов и нет Ким Сокджина с его электронными сигаретами и подхалимскими улыбочками, и нет Юнги, чтобы не было так больно. Черноволосому пришлось тащить уже практически безжизненное тело Хосока до самой кровати. Как можно так надраться с пары бутылок соджу и пива? Чонгук заботливо налил воду хену, который уже через несколько часов будет умирать с похмелья, и на кухонном столе заметил точно такую же оранжевую баночку с черными буквами: «Чон Хосок». -Да кто же ты такой, Чон Хосок? - пробубнил он себе под нос, рассматривая на свет полупустой бутылек. Ответа, конечно же, не последовало. У Чонгука в последнее время привычка новая – разговаривать со своим отражением. Может, потому что для Чона самый лучший собеседник – это сам Чон. Может, потому что его друзья оказались всего лишь иллюзией, которую создал он для себя. Может, потому что единственный, с кем черноволосому действительно хотелось разговаривать, променял его на более подходящего собеседника. Причин, как показала практика жизни, много, а результат один. У Чонгука никого не осталось. И можно с пеной у рта доказывать, что не может быть так, чтобы у человека не было никого на планете, где живет 7,5 миллиардов человек, можно утешать и говорить, что все наладиться, братишка, можно пачку ментоловых вручить в руку, но Чонгуку это дышать не помогает. А потому он просто стоит, смотрит в собственное отражение и говорить на выдохе, что он придурок. Глупой идеей было идти на этот батл. Глупой идеей было ехать на склад, сгорая от интереса, что же это за ключ такой. Глупой идеей было тогда принимать электронную сигарету от Ким Соулмейта. Порой кажется, что даже родиться было идеей не из удачных. Глупо, кстати, думать. Как бы парадоксально это не звучало. Чон улыбнулся сам себе и мысленно дал пять за отменный каламбур. Парень думает о том, что теперь он окончательно все потерял. «А я вообще что-то имел?» - спрашивает он свое отражение, которое в ответ лишь смотрит с недоумением, да глазками моргает. В тот самый момент до него доходит, что имели, похоже, его. Часто. Жестко. И очень профессионально. И кто поимел его больше, вселенная или Ким Тэхен, все еще остается открытым вопросом. Ответ у Чона завалялся в кармане. А потому он сует руку в карман, чтобы удостовериться, что единственно правильное решение за последние месяцы все еще на месте. Таблетки, которые он нашел, когда остался один в квартире, в которой его сердце разбили как то зеркало на стене, и бутылка дешевой соджу по акции, которую Чон теперь может купить себе самостоятельно (минус одна зависимость от Мин Юнги), с каждым днем кажутся все логичнее, ибо да в пизду это все. Докуривая последнюю ментоловую прямо в комнате (терять то уже очевидно нечего) Чонгук дочитывает «И вы увидите: все станет по-другому… И никогда ни один взрослый не поймет, как это важно!» - из Маленького Принца – последнее, что советовал ему Намджун еще до дня рождения. Он так и сказал: «Ты должен прочитать ее, пока еще не взрослый». Чонгуку почему-то показалось правильным закончить книгу. Your books… Не оставляй на никогда то, что можешь сделать перед суицидом. Кажется, как-то так говориться… А, может, и не так. После чего бычок был затушен в слово «по-другому», а таблетки в алкогольных объятиях соджу полетели прямиком в рот. «Я тоже больше никого так не полюблю». На столе остался совершенно пустой оранжевый пузырек. *** Когда телефон будет хриплым голосом Ким Сокджина посреди ночи, заспанный Юнги даже не сразу его узнает. Он материться, переворачивается на спину, одной рукой обнимая Тэхена, и скрипучей ненавистью осведомляется, какого, собственно, хуя. - Время ночь, ты оборзел в край… - хрипит он в телефон, чувствуя как под пальцами просыпается Тэхен, но не позволяет теплым рукам обнять себя в ответ, испуганно подпрыгивая и тут же падая с кровати. – Ай, что, блять, ты сказал?! Когда в трубке раздаются гудки, он подносит еще не погасший экран к лицу, и Тэхен ловит удивленное и потерянное выражение лица своего парня. - Хен? – вкрадчивым шепотом осведомляется он. – Что-то случилось? - Чонгук… - Мин поднимает на него глаза, но экран гаснет, так что Тэ не видит, как они блестят от внезапно выступивших слез. – Чонгук в коме. Передоз каких-то таблеток. Тэхен ахает. Наигранно, потому что ему-то все равно, даже почти радостно, мерзко радостно. Но, впрочем, чужая боль мгновенно пронзает собственное тело. - Я вызову такси, - моментально ориентируется он, спрыгивает с кровати и включает свет. – Мы же едем? Юнги пытается дышать, но пропускает вдохи. Для него все это словно моменты из киноленты, вот они пьют кофе, переваривая обоюдных оппонентов, а потом вспышка камеры, и уже утрачены их счастливые мгновения – больница, кома, замедленное сердцебиение. И это все чертовски похоже на фарс, словно вселенная сошла с ума, или он сам, медленно, но верно, теряя тонкую грань между реальностью и болью. Приехав в больницу, поднявшись на нужный этаж, Юнги затравлено оглядывает своих друзей, столпившихся у стенки рядом с прозрачной дверью в палату Чонгука. Он будто бы впервые их видит, будто бы все, что связывало его с ними, с миром – испарилось, и теперь тут только чужие. Странный взгляд Намджуна - пустой и тусклый, гробовое молчание Хосока, вертевшего в руке телефон, всхлипывания Чимина на плече своего соулмейта, и Тэхен, крепко сжимающий его собственную руку. И эта рука сейчас – хлипкая веревка. И она рвется. Под тяжелым грузом осознания. Your occupation … Хочется заорать в пустоту от безысходности, охватывающей все тело. Но голос предательски дрожит от слез, и выдыхает еле слышное: - Что с ним? - Передозировка каких-то таблеток, каких конкретно не известно. На бутыльке была его фамилия, - голос Намджуна такой же пустой, как и его глаза, отражается от стен, едва ли проникая в сознание. Таблетки Чонгука? Разве у него были таблетки? Чимин всхлипывает сильнее, не решаясь повернуться к Юнги. - Это я во всем виноват, - Мин делает шаг к палате, но замирает, не решаясь войти. Там, за мониторами, на кушетке лежит Чонгук, который дышит через аппарат искусственного дыхания, к рукам которого подключены многочисленные датчики и капельницы, который не понятно когда очнется. Его Чонгук. Его? - Не надо, - Тэхен крепче сжимает его руку. – Не вини себя, откуда ты мог знать. - Действительно, - фыркает Хосок. – Кто мог знать, что у мелкого сдадут нервы после всего этого. И в его голосе только неприкрытое обвинение. Потому что Юнги должен был знать. - Когда его привезли? – переводит тему Тэхен. - Его нашел одноклассник в общаге, он же позвонил Сокджину, - отвечает Хоуп, скрещивая руки на груди и лениво переводя взгляд на потолок. – Джин, кстати тут, в соседней палате. - А с ним-то что? – удивленно переспрашивает Чимин, видимо они с Намджуном тоже недавно приехали. Собственно, а сколько прошло-то с момента их расставания в клубе? Часа четыре? На небо успела выползти полная луна, стрелка часов перевалить за двенадцать. Из соседней палаты как раз выходит Джин с перевязанной до локтя рукой, растрепанный и печальный, вместе с ним какая-то молодая девушка с очень красивыми длинными фиолетовыми волосами, а через несколько мгновений выходит и доктор. - Порезался? – Юнги слегка вскидывает брови. Сарказм тут не уместен, но присутствие Джина раздражает. Девушка поджимает губы, готовая ответить за своего парня, но Джин отвечает сам. - О своего соулмейта, - он недобро смеривает Юнги взглядом. – Не знаю, что у вас там произошло, да и плевать, но мы сидели дома, а потом вдруг это! И он тыкает здоровой рукой в бинт. - Метка сначала закровоточила, а потом и вовсе расползлась в уродливый шрам. Может, ты мне это объяснишь!? - Какая метка? – Чимин переводит непонимающий взгляд с одного на другого. – Юнги-хен, о чем он? - Да, Юнги-хен, - передразнивает Сокджин, - скажи друзьям, теперь уже все равно, не так ли. Метки больше нет! - Вот и захлопнись, - огрызается Мин, машинально делая шаг к нему. – Раз это больше не твое собачье дело, вали нахрен отсюда, пока я не помог. - А ты помоги, - Джин тоже подается вперед, нехорошо прищуриваясь. – Не знаю, что ты сделал, придурок, но разорванная связь – это тебе не ленточку перерезать, последствия будут! - Устроите драку, - никуда не ушедший доктор прерывает их холодным тоном, - вызову полицию, и своего друга будете на фотографиях рассматривать. Юнги делает глубокий вдох, когда Тэхен буквально оттаскивает его за плечо подальше. Your protection… - Доктор, - Джин, которого успокаивает его девушка, ловит врача, - скажите, что же с нами случилось? - Трудно сказать, молодой человек, - доктор достает из кармана пузырек, который потом планировал передать полиции. – Это лекарство не продается в аптеках, его нельзя достать без рецепта в специальных клиниках, разве что на черном рынке ими кто-то промышляет, но такой случай единичный, как ваш. Ваш соулмейт принял невероятное количество таблеток, химический состав которых разрушает вашу связь на генетическом уровне. Безопасная доза превышена в семь раз. Каким чудом он вообще выжил – вопрос. Так что, вам еще повезло. А со всем остальным: кто ему их дал, где он их купил, почем и так далее,- будет разбираться полиция. Доктор кивает на прощание, и уходит. И Джин тоже, кинув что-то про «Покурю и вернусь». Друзья молча переваривают информацию, пока Юнги, наконец, не выкрикивает в пустоту коридора: «Да ну, нахуй!» - и поворачивается к Хосоку. Его несложная цепочка размышлений была такова: пузырек как у Хоупа, фамилия, как у Хоупа, Хоуп закидывается ими, как драже. - Даже не думай, - угрожающе шипит Хосок. – Обвинишь меня, и я тебя рядом тут положу. Я что, похож на имбицила, который будет давать детю наркотики?! Я своими лекарствами не разбрасываюсь, и это вообще не оно, на, хочешь, сам убедись! Да, я не в восторге от твоих поступков, меня откровенно бесит этот треугольник, - он обводит пальцем Юнги, Тэхена, и тыкает в палату Чона. – Но я бы никогда, слышишь, никогда бы не позволил другу умереть! В отличие от вас, я не выкинул его как ненужную игрушку! Наркотики? Игрушки? Осуждающий взгляд переносится на Чимина. Темноволосый ангелок, продающий марихуану, сам страдающий от своего дебильного соулмейта, не мог ли он предложить по-дружески волшебное средство? - Издеваешься, - поймав недобрый взгляд, за Пака вступается Намджун. – Совсем уже крыша потекла? - У него были возможности, - голос Юнги дрожит, в нем уверенности ни на грош, только злоба, отчаяние и страх, потому что запутался, потому что больно и не понятно, кому можно верить. Как-то резко все стали врагами, и почва уходит из-под ног. Чимин слышит обвинения в свой адрес от любимого хена, и впадает в истерику. Он рыдает во весь голос, тело пробивает крупная дрожь, ноги подкашиваются, и Намджун подхватывает его у самого пола. - Еще хоть слово, Юнги, - предупреждает Намджун, - и я помогу Хосоку. Ты уже совсем охерел, ты кого обвиняешь, это же твой лучший друг. Реально, единственный человек, который всегда был на твоей стороне! Юнги понимает, что действительно перегнул палку. Ты становишься чужим прямо сейчас, в этой комнате. - Черт, - он подходит к Чимину, и осторожно, словно боясь сломать, гладит по волосам. – Прости, бро, у меня уже совсем сахар из головы вытек. На шутку Чимин реагирует. Улыбается, хоть и продолжает всхлипывать. Тэхен, который так и не отпустил руку Юнги, тоже улыбается, слегка натянуто. - У всех был сегодня тяжелый день, а время вообще к часу ночи, езжайте домой, а мы тут еще останемся немного, - он умоляюще смотрит на друзей. Намджун кивает и утаскивает Чимина, но Хосок уезжать отказывается без Тэхена. - Ты тоже езжай, - Юнги целует парня в висок, чуть приподнявшись на носочки. – Я побуду с ним. И я не могу это остановить… И он идет в палату, отпуская руку Тэхена, разрывая последнюю связь с реальностью. Тэ провожает его печальным взглядом, прекрасно понимая, что за секунду проебал свое «долго и счастливо». Юнги еще слышит краем уха Хосоково «Поехали сегодня ко мне», и он бесконечно ему благодарен. В обычное время, наверное, ревниво гаркнул бы: «Какого черта?!», - но сейчас он понимает, что Тэхену нельзя оставаться одному. Что-то щемит в груди. По кому из них? Мин падает на стул рядом с кроватью Чона, собственное тело обвисает тяжелым мешком, а дрожащие руки почти истерически касаются кожи Чонгука. Он гладит его по руке, по волосам, шепчет что-то бессвязное, чувствуя, как по щекам начинают течь горячие слезы, но словно его это не касается. Собственно, его это уже и не касается, потому что он погружается в мир, где существенно только застывшее ничего не выражающей маской лицо Чонгука, и собственное сердце, разлетевшееся по полу осколками. The thought of you Сколько было пережито, сколько было выкричано, сколько ссор и драк, ради чего? Чтобы вот так вот потерять того единственного, которого любил? Да, им было сложно, но только потому, что они любили друг друга, а как не ревновать к предназначенному? А как можно было остановить себя? Если бы жизнь была игрой, где можно переиграть главу, Юнги бы промолчал, он бы переболел. Но жизнь не игра, и выбранный вариант ответа уже не изменить, нигде не высветилась предупреждающая лампочка об эффекте бабочки, как в Until Down. Любой выбор ведет за собой последствия, и эта заезженная фраза, сейчас как никогда добивает, добивает, забивает молотком гвозди в гроб Юнгиновой души. Расколотой, израненной, теперь уже, кажется, навсегда. Потому вина за собственные действия – непомерна. It`s consuming me… *** Когда Хосок и Тэхен приходят домой, за окном начинает светать. Бродить по переулкам ночного Сеула – та еще затея, но что делать, когда земля уходит из-под ног. Хосок совсем потерял связь с миром, реальностью и адекватным восприятием всего сущего, когда смысл слов врача дошел до него. Это ведь его таблетки. Его чертовы таблетки. Чимин был прав. Эта сука так по-глупому забыла таблетки в этой злополучной квартире, и их нашел Чон. Пак Чимин - мразь или просто глупая обаяшка – вопрос все еще открытый, но как этот маленький бесенок догадался вот так их применить? Тэхену тоже не сахар. Он виноват не меньше остальных. Еще тогда, на дне рождения он должен был его успокоить, обнять, сказать, что все будет хорошо. Где ссора, там и перемирие. Где Юнги, там и Чонгук. Но нет. Тэхена крыло. Тэхена Дьявол склизкой рукой толкал к Юнги, убеждая, что это его. А он и не сопротивлялся особо, просто смотрел в глаза хену и тонул без остатка, потому что метка. Против вселенной же не попрешь. А теперь он только и может, что быть конденсатором своей вины и вины Юнги, которые как луч имеют начало, но не имеют конца. - Хен, как ты думаешь, откуда у него такие таблетки? – бубнит рыжеволосый, почесывая затылок. Они, забившись во дворик, со всех сторон окруженный небоскребами, расположились на детской площадке. Обычный дворик с детской площадкой внутри кольца небоскребов-коробок, один из многих, один из миллиона. Такой же тихий и уютный, как Тэхенова жизнь. Одна из многих, окруженная тысячью других таких же жизней. - Я не знаю, Ви. Я вообще не знал, что такое возможно, связь обрезать, – слишком нервно и наигранно отвечает Чон. - Мне так жаль, - печально вздыхает рыжий. – Это ведь я во всем виноват. Это я его довел. Я не такой ведь. Я не хочу, чтобы он был на моей совести. А вдруг не очнется? Вдруг ему станет хуже? Вдруг его отключат от аппаратов? – голос Тэхена срывается, а ноги подкашиваются, так что ему приходится опуститься на скамейку, рядом с которой они стоят уже несколько минут, так и не решившись на нее сесть. Парень трясущимися руками достает пачку, но сил достать сигарету ему просто не хватает. - Мы все виноваты. Мы просто не досмотрели. Мы просто забыли, что за личиной сексуального плохиша, дерзящего всем и вся, скрывается обычный ранимый ребенок, – Хосок помогает с сигаретой, достает и для себя одну. - Он ведь очнется правда? Он не может не очнуться, – Тэхен протягивает зажигалку с намеком, мол, подкури. - Красивая зажигалка. У Юнги как-то волосы такого цвета были, – небрежно замечает Хосок, подкуривая. – Он очнется. У него выбора не будет. Юнги его с того света достанет… - и несмотря на натянутую улыбку, Тэ такие слова совсем не нравятся. - Я так и не понял, что там делал Джин, что там с меткой, и, причем там Чонгук, - не унимается он. - Это ты лучше у Юнги спроси. Я тут явно не эксперт по меткам и Ким Сокджинам, – отмахивается друг. А что он может сказать? Все свои догадки разом вывалить? Рассказать, что уже давно догадывался, что Чонгук с Джином не просто так гавкаются, что особый сорт ненависти Юнги к Джину явно существует не из-за того, что мелкий в кожаных штанах перед Кимом расхаживает, что Чонгук как-то по пьяне по секрету сказал, что у него метка с самого рождения? Нет, он в это дерьмо лезть не станет. Он и так уже по уши в дерьме собственном. Что ему теперь сказать полиции? А что, если они узнают, что таблетки его? Что, если об этом узнают все остальные? - Двинься, мне тоже надо присесть, - Хосок докуривает сигарету и тут же просит новую. Они курят в молчании. Тэхен думает о маленьких уютных чужих душах, Хосок подсчитывает запас своих лекарств и прикидывает, куда можно их спрятать. Завалившись домой, парни так же молча укладываются спать. Тэхен на диване, даже не расстилая его, Хосок у себя в комнате. Напряжение в квартире достигает своего апогея, когда, мучающийся бессонницей рыжий, слышит в соседней комнате звук откупориваемого бутылька с таблетками. Его сердце предательски сжимается. Кто еще знает, чьи таблетки принял Чонгук? Кто-то догадывается? Скажет ли этот кто-то полиции? Или родителям? Скажет ли сам Хосок? И даже если вопрос с таблетками замнут, что их ожидает дальше? Внутри все замирает и сжимается. Грядет буря, и пока не ясно только одно – кто ее переживет. *** Тэхену больно за двоих. Тэхену больно смотреть на хена, который с каждым днем все больше походит на призрака. Тэхену больно, что он совершенно не разговаривает, ни ест, ни спит толком. Тэхену больно, потому что больно Юнги, и эта боль несется по венам, капиллярам, сосудам прямиком в сердце. Тэхену больно, что у Юнги так и не появилась метка. И, быть может, она бы была единственным, что хоть как-то еще связывает Юнги и Тэхена, но ее нет. И Юнги у Тэхена больше нет. Что бы он там не говорил, как бы он не клялся, что Тэхену ему нужен, Юнги уже давно не с ним. Ровно с того момента, как раздался звонок в ту злополучную ночь. И от этого тоже больно. С того момента прошло уже два с половиной месяца, но Чонгук так и не пришел в себя. Родители, приехавшие в то злополучное утро, застали тусклого Юнги, спящего у койки Чона, уставшего, не сомкнувшего глаз прокуренного Джина и апатичного ко всему доктора. Скандал раздувать и обращаться в полицию не стали, им не хотелось бросать тень на сына, у которого все еще может быть большое будущее. Да и школа, в общежитии которой произошел сей «неприятный инцидент», не захотела портить свою репутацию и просто предложила написать родителям заявление на академический отпуск, с возможностью последующего восстановления. За всеми этими мелкими бюрократическими разбирательствами Тэхен потерял Юнги. Он как-то не успел заметить, что зеленоволосый не отходит от своего донсена ни на шаг, что он постоянно помогает чужим родителям. То есть… это конечно, логично, но… Тэхен потерял Юнги. Юнги был весь в Чонгуке. В его боли, в его стрессе, в его разрушенных надеждах. Он десять раз возненавидел себя за выходки на дне рождения и тысячу раз попросил прощения. Прощения. Человек, который брезговал элементарной вежливостью рядом со старшими, умолял в слезах о прощении. Мин Юнги, который бросал презрительные фразы по поводу бога, его идей в целом и идеи соулмейтства в частности, научился молиться. Первые недели Мину было особенно тяжело. Он устраивал истерики по ночам, много пил, вернулся было к себе в съемную квартиру, но в одного оказалось намного невыносимее. Если бы Тэхен не был его соулмейтом, наверное, не пустил бы обратно. Но Ким чувствовал чужую боль и чужое отчаяние, истерия хена по собственным венам до потери реальности. «Ты все-таки победил, Чонгук» - шепчет Тэхен себе под нос и как-то слишком зло ухмыляется. - Что? – с безразличием бросает Юнги, надевая джинсы в другом конце комнаты. - Ничего, я так, сам с собой, - отмахивается рыжий. В очередной раз наблюдая, как хен собирается в больницу, Тэ не чувствует ничего. Он уже устал провожать хена до двери, целовать его и шептать, что все будет хорошо. Он устал успокаивать и обещать, что Чонгук совсем скоро очнется. Он устал готовить ужин и ждать под дверью как глупый пес, который не понимает, что хозяину до него совсем нет дела. Потому он безразлично смотрит на Юнги, который в тишине натягивает толстовку, и спрашивает: «Когда вернешься?» - Не знаю. Пока больница не закончиться, - бубнит Юнги, направляясь к двери. И на этом «не закончится» заканчиваются все хрупкие надежды Тэ на собственное счастье. - Хен, ты же понимаешь, что ему это не поможет? – как-то нервно бросает Тэхен. - А что ему тогда поможет, Ви? У тебя есть какие-то идеи, как все исправить? Может у тебя где-то машина времени завалялась или лекарство от всех болезней? – раздраженно отвечает зеленоволосый. - Вот не нужно срываться на мне, Юнги, - кажется, впервые Тэхен называет его по имени. - Может, тогда тебе лучше заткнуться и не лезть ко мне? – Мин рычит, швыряет от злости куртку и почему-то начинает плакать. Your weakness… Он понимает, что сейчас сказал. Юнги понимает, что обидел человека, который несмотря ни на что его поддерживал все эти дни. Ему бы, по-хорошему, извиниться, сказать, что он был не прав, что благодарен за все, за каждый стакан воды ночью, когда задыхался, за каждую ложку бульона, которой Тэхен кормил обессилившего хена, но слезы накрывают, опустошая. Тэхена начинает трясти. Он никогда не видел слез хена. Истерика и маты, ругань и кулаки, усталость, страхи… Но слезы? Юнги бы, наверное, никогда не заплакал из-за Тэхена. И какая-то злость, полуистерическая ревность пробивает его. Если бы ни эти слезы, он, наверное, такое бы никогда не сказал, но. - Если ты сейчас уйдешь к нему, можешь больше не возвращаться. Холодно и спокойно. Он сам, кажется, не понял, как сказал это. Как нашел в себе силы самому оттолкнуть такое нужное, самого важного. Юнги вытирает слезы, все еще всхлипывая, собирает сумку, чтобы сразу после больницы пойти на работу. - Извини, - полушепот севшим голосом. – Извини, Тэхен. Кажется, дверь он закрывает беззвучно. *** Юнги говорит: «Извини», - и закрывает за собой дверь с той стороны. Он говорит: «Извини», - хриплым, тихим, пустым голосом. В его извинениях ни капли вины, но столько боли, что не поверить в них невозможно, но и простить тоже. Юнги говорит: «Извини», - и сам себя не извиняет. Спускается, пряча голову под капюшон, морщится от ледяного дождя, но радуется, что слезы никто не заметит, сутулится и шлепает кедами по лужам. Он идет не спеша, не то, чтобы не торопится, просто нет сил спешить. Он заставляет себя переставлять ноги «шаг», «шаг» или «левой, потом правой, потом снова левой», он не помнит, что ноги должны ходить сами. Он устал. Замирая возле перекрестка, ловит в луже собственное размытое отражение: коричневые круги под глазами, посеревшая кожа, проросшая щетина, толстовка сползает с плеча, в глазах - тоска. Он не помнит ни своего имени, ни принадлежности. Зачем он живет? Чтобы тосковать? Дни превратились в один сплошной бесконечный день: ссора с Тэхеном, больница, снова Тэхен. Бессмысленные извинения. Сны превратились в кошмары – он все чаще и чаще извиняется перед кем-то на всех языках, что знает, но не видит лицо. Просто падает на колени и извиняется. Во снах он очень боится поднять глаза и увидеть, перед кем так старательно вымаливает прощение? Уж не перед собой ли? Посещает университет через раз, на отвали делает домашку, а ведь у него курсовая, у него серьезный проект, который ему был действительно интересен… Когда-то, пока не пришла тоска. Он не разговаривает с друзьями, только иногда что-то кивает, с друзьями за него разговаривает Тэхен, который потом, дома, наоравшись, пересказывает, что произошло, максимально помогает с заданиями, заставляет поужинать. Юнги похудел на пять килограмм. Мин благодарен Тэхену, за то, что тот все еще носится с ним, как с умирающим, поддерживает жизнь своими теплыми руками, хоть и видит, что Шуга не с ним. Давно уже. Винит ли Ви себя? Как-то он бросил, словно бы невзначай: «Хен, когда такая пустота на душе, даже пить не хочется, да?» Да, подумал тогда Шуга, а вслух сказал, опустив глаза в пол: «Извини». В последнее время он слишком часто извиняется даже в реальности. Человек, который раньше брезговал произносить это слово, теперь повторяет его как мантру. «Извини-извини-извини-извини». Друзьям, родителям, родителям Чонгука, медсестрам за причиняемые неудобства, работодателю за опоздания… Но нет силы в его словах, потому что тот, кому они адресованы на самом деле – его не слышит. Юнги приходит в больницу, кивает медсестрам, которые уже знают его в лицо. «Юнги-щи, вы не могли бы пройти прежде в ординаторскую и переодеться, вы слишком мокрый», - улыбается одна из медсестер. Мин слабо пожимает плечами. Если так надо, он переоденется, он покорно напялит чужой халат и чужие чистые носки, лишь бы его пустили в палату, к кровати, где неподвижно лежит Чонгук, рядом с которым прибор показывает пульс, биение сердца, ритм дыхания, к Чонгуку, которому в руку воткнута трубка с питательным раствором, к Чонгуку, который его не видит и не слышит. Чтобы сжимать его едва теплую руку, чтобы прикасаться губами к его пальцам и просить прощения, надеясь, что в какой-то очередной раз, он все же проснется, услышав его. Юнги устал. Он не помнит, какой сейчас месяц, который сейчас час, сколько прошло с того ночного звонка. Все что он видит, все, чем он живет – статично лежащее тело на статично белоснежном фоне больничных стен и занавешенного бледно-серыми жалюзи окна. *** Знаете, так бывает. Сначала вы вместе, вам друг без друга ни вздохнуть, ни выдохнуть. Вы не полные друг без друга, и сердце и легкие – одни на двоих. А потом кому-то из вас (или вам обоим) надоедает. Разговоры становятся пустыми, привычные ласки – мерзкой обыденностью, сидеть вместе невмоготу, но самое отвратительное, что и порознь никак. В такие моменты начинает казаться, что съехаться было слишком поспешным решением. Чимин переваривает завтрак, состоящий из крепкого кофе и ментоловой сигареты, и не переваривает присутствие Намджуна. Блондин сидит на диване, до осточертения по-обычному, уставившись в книгу. Читает, как уже неделю подряд, Хемингуэя. И что интересного в этом седом мужике? Ему не скажешь, начнется сразу что-то объяснять, доказывать… Может, они даже поругаются? Было бы весело. Его собственный Монстр читает книгу в оригинале, дабы не терять приятное послевкусие, которое оседает на языке после тягучих английских слов. Иногда Чимину кажется, что на родном Корейском Ким уже не умеет говорить. Интересно, какого это, жить интернациональной парой, когда он не понимает твой язык, ты едва-едва говоришь на его. В таких отношениях, наверняка, очень крепкая эмоциональная связь. У них, по идее, тоже должна бы быть. Они говорят на совершенно разных языках. Пак перебирается к блондину на диван и кладет голову на колени. Привычный, почти отчаянный жест – заметь меня. Намджун зарывается рукой в чужие волосы. - Хен, - тихонечко и жалобно тянет парень. - М? - Как думаешь, Чонгук очнется? – и не то, чтобы ему было не все равно. Проблемы любимого Юнги-хена, проблемы глупого маленького Чонгука и совсем почти не причастного ко всему этому Тэхена были бы Чимину до лампочки, если бы не касались, если бы не портили общую картину мира. Мира, где Намджун, наконец-то, его любит. - Врачи говорят, что шанс есть, - Ким не отрывается от книги, однако, Пак замечает, как печально поджимаются губы. Шанс-то, может и есть, надежды нет. - Если он не очнется, это будет печально. Бедняга Юнги-хен совсем крышу потеряет. - Он уже ее потерял – попытался обвинить друзей в том, что сам натворил. Мудак, - выплевывает блондин, захлопывая книгу. Чимин ухмыляется. Приятно, когда за тебя горой… Но вот… - Хен, знаешь, я, пожалуй, схожу к Хосоку, давненько его в универе не было видно, - парень поднимается с колен и наигранно, благо хен не замечает, улыбается. - Зачем тебе к нему? Снова бухать? - Даже если и так, то что? - Ничего, - накалившаяся в момент обстановка хрустит, буквально, на ушах, но Пак мужественно игнорирует бешенство своего соулмейта. Ему не нравится, что Чимин стал слишком часто видеться с Хоупом, ему перестал нравится сам Хоуп, может, Намджун тоже чувствует? Запах крови на чужих руках. - Я люблю тебя, хен, - Пак счастливо улыбается, чмокает парня в щеку и убегает. Едва ли обращая внимание на явное недовольство своего хена, которое жаром пульсирует над ухом меткой. Не то, чтобы ему было не все равно. В метро, расслабившись, Пак глазеет по сторонам. Ему стыдно признать, что любимый соулмейт комом стоит в горле. Сколько они продержались вместе? Всего несколько месяцев. Столько кратковременное счастье. Ради этого он столько страдал? Ради этого люди кладут свою жизнь на поиски своей второй половинки? Чимин морщится и мотает головой. Нет, это временное. Устали друг от друга ну с кем не бывает, помутнение сознания на почве полного пиздеца, творящегося у друзей, и загруженности в универе. Это временное. Чимину хочется утешить себя этим. Your lies Поднимаясь из метро, он пытается дозвониться до Хосока, но в трубке только гудки и тишина после. Может, он занят где-то, даже не дома, может он пропадает на тренировке, танцует? А может он напился и спит или вообще умер уже, как Чонгук. И некому его найти. - Интересно, - бубнит себе под нос Пак, - если Хоуп подохнет от передоза, можно ли его обвинить в продаже нелегальных таблеток Чонгуку и отвести подозрения от нас раз и навсегда? Возможно, для кого-то его вопрос и покажется злобным и преступным. Может, даже, греховным. Но на самом – то деле, полиция с постоянными обысками и допросами, звонки родителей Чонгука и их просьба «рассказать», что же случилось с их чадом, вечная нервотрепка в универе, перманентные ссоры Хосока и Юнги, Юнги и Намджуна, Тэхена и Хосока из-за Юнги, Юнги и Тэхена, Юнги и Юнги… Уже заколебали до белого коленья. Пак никогда и не отрицал, что эгоистичная сука. Для него в мире был и есть только один самый важный человек, а все остальные – это так, мошки, друзья самого важного человека. А, ну и еще есть хен. Юнги-хен. У них с Юнги-хеном особые отношения, где-то за гранью этого мира. Словно бы они и знали друг друга «за гранью». На самом деле… Парень останавливает поток своих мыслей. На самом деле, если Хоуп сейчас лежит мертвый в своей квартире, отбросив коньки от передоза собственных таблеток, это будет означать, что Чимин выиграл пари. Старое пари, которое заключалось всего в одной фразе: «Если я умру раньше тебя, это значит, что человек не может жить без соулмейта». Однажды, в их игру были включены еще и Чонгук с Тэхеном. Правда, парни об этом, конечно же, ничего не знали. Спор превратился в своеобразную игру Дьявола и Ангела. Чимин подталкивал Юнги к Чонгуку, а Хосок подталкивал к Тэхена к Юнги. И важным в этом споре по-прежнему оставалась смерть. Если умрет Чонгук, это значит, что победил Чимин, если умрет Тэхен – победит Хосок. В чем суть: однажды им обоим стало очевидно, что ни Чонгук, ни Тэхен без Юнги уже не смогут. «Хороший хен», - усмехается Пак, обнаруживая себя уже возле железной двери в квартиру Хоупа. Волосы у него цвета зависимости и героиновая кожа, а поцелуи со вкусом ЛСД. Это цитата Хосока, между прочим. Даже не его собственная. Чимин начинает барабанить в дверь, так как вход в обитель Надежды не обладает сигналам о появлении гостя, то есть, звонком. - Открывай, алкаш чертов, или я прямо сейчас дверь выбью! – хохочет он, а в пакете призывно позвякивают бутылки. - Сам ты алкаш, - дверь открывается. Вот только открывает ее Тэхен. – А мы тут, между прочим, философствуем. Пак только рот раскрывает от удивления. Неожиданно. - Ну, заходи, коли пришел, - парень, покачиваясь, отступает от двери и делает глоток из зеленой бутылки, которую держал в руке. – Присоединяйся. Сколько они тут без него уже выпили? И даже не позвали, сволочи. - Что празднуем и почему вдвоем? – осведомляется Пак нарочито веселым голосом. Сразу же очевидно, что веселыми посиделками тут и не пахнет. Зато пахнет спиртом, паленой пиццей (подогревать пиццу в духовке, серьезно?) и травой. – Уничтожаете мой товар? Хоуп, я просил припрятать траву на время обысков, а не скуривать ее самому. Это же моя работа, между прочим. - Между прочим, - Хосок пытается сфокусировать взгляд на Чимине. Получается плохо, так что он едва не падает со стула, на котором сидит. – Мы с Тэ это все купили. Деньги я тебе на карту перевел, ты что, не получил смс? Чимин пожимает плечами. Может и получил. - Садись, угощайся. Я слышу звон в твоем пакете. У нас как раз закончилось, так что давай, доставай, - пока Чон командует, Тэхен, допив соджу из своей бутылки, помогает Чимину выкладывать бутылки из пакета на стол и размещать их между немудреной закуской, пустыми бутылками и пепельницами. - Так что празднуем? – повторяет свой вопрос парень уже после выпитой рюмки спиртного. - Хороним мои отношения с Юнги, - с приторной улыбочкой на губах заявляет Тэхен и тут же опрокидывает в себя еще одну стопку. Чимину становится тошно. Значит, все-таки, Юнги выбрал Чонгука. Неужели, и правда есть любовь в этой ходячей наркотической зависимости? И он сам стал зависим от нее? - Тогда не чокаясь, - предлагает Чимин и тоже опрокидывает стопку. Они пьют долго, разговаривают на отвлеченные темы, обсуждают университет и грядущее лето. У всех какие-то планы, у всех сплошная ложь на губах. Мимоходом Тэхен объясняет, что у них произошло с Юнги, и в каждом слове Ви такая дикая ненависть к Чонгуку. Он буквально задыхается ею. - Эх, вздыхает Тэхен, вот, если бы я жил вечно, - он залпом проглатывает алкоголь и морщится. – Если бы я жил вечно, то, наверное, я бы исправил эту ошибку. Пусть не с Юнги, а с кем-то другим. Может, с его потомком. Ведь, у него еще нет соулмейта. Может, это какая-нибудь красивая девушка, и он однажды просто убежит к ней. Ни мне, ни Чонгуку, а невысокой Ким Сонхен, например, с такими маленькими забавными кудряшками. Пак странно смотрит на него, на его улыбку. Глупую, пьяную, почти болезненную. И смешно, и страшно. Невольно пробегает мысль, а что если бы у Намджуна был бы соулмейт – девушка? Он бы умер, наверное. Не меньше. - Жить вечно, - Хосок усмехается. – Хочешь узнать, что такое жить вечно? Я тебе расскажу, я знаю, как никто другой, что такое жить вечно! – он фыркает презрительно. Достает бутылек из кармана, отсыпает себе три таблетки и закидывает в рот и запивает соджу. Чимин поджимает губы. Эти таблетки уже разрушили столько жизней. Что же случилось с Хосоком, что он вынужден их принимать? - И что ты имеешь сказать? – Тэхен кивает, разливая остатки второй бутылки по рюмкам. - Представь, что Юнги умер, - внезапно холодно и очень серьезно говорит Чон. – Нет его больше. Тело ушло в огонь. Потом вслед за ним тебя покинул и Чимин, и Намджун, и я, ну и Чонгук ушел последним. Никого не осталось. Только ты. Тэхен моргает непонимающе, пока Хоуп продолжает: - Ты живешь, смотришь? как разрушаются все места, где мы раньше круто проводили время, где нам раньше было хорошо. Ты живешь. Но никто больше из нас. Живешь ли ты? Меняешь имена, меняешь города, страны… В какой-то момент ты знаешь все обо всех, и в тоже время ты понимаешь, что совсем не знаешь себя. Как тебя зовут, для чего ты здесь? Может, ты даже найдешь лекарство, которое разрушает связи соулмейтов? Ведь, Юнги умер, и ты страдаешь… - он запинается, бросает короткий взгляд на Чимина, - страдаешь так же сильно, как если бы он был твоим соулмейтом. И вот ответь мне, Тэхен, ради чего? Ты уже ведь не живешь, так, существуешь, да и то, только потому, что убить тебя некому. «Если бы я мог тебя никогда не встретить…» - печально вздыхает Тэ и затягивается самокруткой. Глубоко так и больно. Слова ясно обращены к Юнги. Жаль, он их не слышит. - А ты так говоришь, - пытается перевести слишком опасный разговор в шутку Пак, - словно бы сам живешь вечно. - Я так говорю, - фыркает Хоуп, - потому что знаю, что такое жить без… Без самого важного, придурок. В какой-то момент, Чимин не запоминает когда, Тэхен уходит. Докуривает очередную самокрутку, поправляет очки на носу и уходит, извинившись, и отшутившись срочной нуждой прибраться дома. «Вынести за мусором», - и это не пьяная оговорка. Юнги за такой поступок можно сравнить разве что с мусором. - Я удивлен, - говорит Пак, закрывая дверь за другом, - что он еще жив. А не как Чонгук побежал вены резать или там топиться… Да хоть и твоими таблетками кидаться. Ты бы, кстати, проверил, не пропал ли очередной бутылек? Из них двоих оставшихся, он самый трезвый. Хосок уже даже почти глазами не шевелит. Так напился. - Потому что его не так легко сломать в отличие от всех нас, – однако, Чон неожиданно моргает, и смотрит на Чимина совершенно трезвыми глазами. – Он скорее Чонгука добьет в больничной койке, а потом утащит Юнги домой и посадит там на цепь, чем просто так позволит какому-то малолетке безраздельно любить Мина. - Это, я, надеюсь, просто метафора? – его аж передергивает от неожиданной серьезности Хоупа. Этот человек в последнее время не создает впечатление адекватного. - Я тоже надеюсь, - Хосок снова моргает, и его зрачки принимают прежний замутненный вид. – Ну все, - бормочет он, покачиваясь, - я пошел спать. Мне что-то плохо. Пак помогает ему улечься на кровати, заботливо ставит стакан с водой на утро. Как сильно ему будет плохо завтра? Не так, как Чимину. - Хен, - пьяно хихикает он в телефон. – Забери меня. Намджун на том конце провода чертыхается, но обещает приехать. И сейчас Чимин чувствует всю ту забытую любовь, которую, как он боялся, растерял. *** Тэхен вываливается на улицу и делает глубокий вдох. Небо черное и беззвездное, дым и запах бензина забиваются в легкие. Покачиваясь, он медленно движется куда-то, стараясь протрезветь или опьянеть, или чтобы трава отпустила… В голове туман, все вокруг кажется почти не настоящим. Только вес рюкзака за плечами. Перебрал, наверное, не стоило так много курить. С непривычки плющит и тошнит. Он блюет куда-то в мусорный бак и испытывает к себе почти такое же сильное отвращение, какое испытывает сейчас к Юнги. Почему он выбрал Чонгука? Этого малолетнего истеричку!? Что в нем такого особенного?! Наверное, голос его шикарный и улыбка, такая, ух. Пробирает аж до пяток. И глаза его вечно горящие, какие-то по-детски большие. Или это его «Ну Юнги-хееен»… И откуда все эти мысли в голове у Тэхена? -Если бы я жил в мире, где нет соулмейтов,- вздыхает парень, останавливаясь рядом с магазином «7/11», - я бы не страдал по Юнги так сильно. Купить себе еще выпить? Просто тоска снедает, даже травой не заглушается эта боль. Он покупает еще сразу две и пачку сигарет. В подарок ему зачем-то дают складной нож. Таким даже убить не получится, зачем он ему? Однако продавец улыбается дежурно и заявляет, что это акция магазина. Киму, если честно, все равно. Парень идет-бредет по городу, проматывая в плейлисте какие-то очень грустные треки. Слишком грустные для человека, у которого и так все плохо в жизни. Так и до суицида недалеко. - Несмотря на то, что ты рядом со мной, я чувствую себя таким одиноким, давай мы просто забудем на несколько веков о моем существовании? Я уйду, мы забудем о том, что между нами было. Мне так одиноко без тебя. Но с тобой ещё хуже, ты убиваешь меня, вытаскиваешь из меня все, оставляя только пустоту, - печально вздыхает Тэ, вскрывая новую бутылку. Вообще-то, он думал, что дойдет до дома, и откроет только дома. Но… Но не сложилось, видимо, как и очень много всего в его жизни. – Как говорил кто-то очень мудрый, ад – это истина, понятая слишком поздно. И в моем случае, это осознание, что если бы мы не встретились, я бы мог пожить чуточку дольше. Стоп. Он замирает, делает еще один глоток соджу. Яблочная? И морщится. Ноги сами собой, он специально бы сюда не пришел, притащили его к больнице. - Мой самый злейший враг – я сам, - усмехается Тэхен. И почему он пришел сюда? Что он хотел увидеть или кого? Надеялся застать Юнги и попробовать помириться? Что за бред. Попробовать помириться можно только с собственной крышей. Юнги уже на работе, скорее всего, если конечно, он еще ходит на работу, а не лгал все это время Тэхену лишь бы провести время с любимым своим Чоном. - Если бы тебя, Чонгук, не было, -Ким делает еще один глоток из бутылки и изучает взглядом окна, прикидывая, где должна бы располагаться палата мальца. – Мы с Юнги были бы счастливы. Хотя… Почему, собственно, бы? Странная пьяная улыбочка расплывается на его губах. Он делает еще один глоток и направляется к входу в здание городской больницы, пряча бутылку в рюкзак. Your war Человек – существо социальное. Ким Тэхен улыбается девушкам – медсестрам, осведомляясь, может ли он навестить некоего Чон Чонгука. - Время посещения закончилось, - сочувственно пожимает плечами девушка, снова стараясь уткнуться в бумажки. - Понимаете, - рыжий улыбается еще шире. Пьяные глаза, спрятанные за очками, совсем не кажутся пьяными. А запах? Запах соджу перебит одним больничными медикаментами, которые уже давно сожгли носовые рецепторы девушки. – Понимаете, к нему каждый день ходит такой зеленоволосый парень, сидит тут днями и почти ночами… А Чон Чонгук, он… Он мой соулмейт. А из-за этого зеленоволосого гнома я не могу с ним увидеться… Мы вроде как не в ладах. Так что я бы очень хотел… Хотя бы раз… Он же в коме, он всегда спит, но понимаете… Мне кажется, ему важно, чтобы я поговорил с ним, словно бы он только и ждет меня. Чтобы очнуться. Так что я вот... Сбежал с работы, отпросился у начальника всего на один раз… Понимаете? Он просительно выгибает брови, пританцовывает на месте и всем своим видом показывает, как ему важно увидеть Чонгука. Ему и, правда, важно. Хорошенькая, миленькая медсестричка сдается почти сразу. Она кивает, говорит, что один раз сделает исключение, что палата находится на третьем этаже, а номер палаты Ким уже не слышит, потому что помнит его наизусть. Третий этаж палата триста тридцать три. В бесконечных тройках Чонгук потеряет свою бесконечность. - Ну что, лежишь, сучёнок? – закрыв дверь в палату и убедившись, что сквозь закрытые жалюзи его не видно, начал Тэхен, доставая полупустую бутылку. Он было сел на стул рядом с кроватью Гука, посидел, нервно постукивая пальцами по бутылке, сделал нервный глоток, не выдержал, встал и принялся расхаживать по комнате, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить спящих в палатах соседей. – Лежишь. Согласно кивает он сам себе. Темное беззвездное и безлунное небо за окном. Свет прожектора заменяет луну, так что Тэхену очень хорошо видно безжизненное, мертвенно-умиротворенное лицо черноволосого парня. Когда-то просто знакомого, когда-то любимого, всегда ненавистного. - Если бы ты был мразью последней, - говорит он, подходя ближе. – Если бы ты был тем мозгоебарьным ублюдком, каким себя выставляешь… Черт. Он нависает над кроватью, вглядываясь в безразличное лицо, а потом отшатывается, словно от плевка. - Я бы мог убить тебя только на одном этом презрении. Но ты же не такой, гадюка. Ты хо-ро-ший. Твой единственный недостаток – увести у меня моего же соулмейта. Соулмейта, слышишь!? Мы блять предназначены друг другу. Тебе предназначен Сокджин. Был. Но ты, тварина, решил у Хосока таблеточки украсть, думал, если избавишься от проклятья в виде имени, мой хен простит тебя за все и прибежит, как собачка!? Your attitude Говоря это, Тэхен все сильнее отшатывается назад, словно бы его кто-то пихает. А потом он со злостью размахивает руками в стороны, и бутылка, жалобно звякнуть разбивается в крошево. Остатки алкоголя проливаются на рукав толстовки. - Ну пиздец! Из-за тебя даже не допил! Из-за тебя вообще одни только неприятность, ты хоть понимаешь, какого это, осознавать, что твой предназначенный предназначил себя кому-то другому? Представляешь, наверное, Сокджин-то с девушкой. Ты думаешь, я дурак, что ли? Конечно, я прекрасно знаю, почему хен так сильно тебя к нему ревновал. Ну да, я бы тоже… Вот только у меня, - он вдруг прерывается, - смешно, нет, у меня даже нет права ревновать собственную идеальную пару. Он внимательно смотрит на оставшееся горлышко и розочку заостренных осколков в собственной руке. И взгляд его уже не выражает сомнений. Только холодное уточнение: а точно? Да, точно. - Когда ты впал в кому, ты отобрал у меня все. Лучше бы ты окончательно сдох, урод! С этими словами оно вонзает осколки в лежащее тело Чонгука. И еще раз. И еще. И еще раз. И еще… Пока руки не заливает теплой кровью. Запах крови кроет, словно бы ЛСД. Больницу он покидает очень счастливым, разве что не хохочущим. Наверное, вполне вероятно, разум покинул его. Он не запоминает, что было дальше. Your madness