За краем белого плаща

...Это случилось давно и очень далеко отсюда. В предрассветный час серебряного сияния на светлом берегу ласкового теплого моря родился маленький мальчик. Эльфенок. Родители долго любовались малышом, склонясь над колыбелью, поставленной у распахнутого в утро окна; и вот из этих двух нежных взглядов, из чистого ветра, шума близкого моря и капели брызг появилось и повисло в прозрачном воздухе звонкое, солнечное, пряное и приятное "Эдрахил". Малыш получил имя. Но, право, кому интересны такие подробности его детства? Эдрахила – высокого синеглазого нолдо с аристократическими тонкими руками, мягкими правильными чертами лица, темно-русыми волосами до лопаток, всегда убранными в аккуратный хвостик, - знали и любили многие. Часто черный шелк его отороченного золотом свободного и строгого облачения мелькал в книжных салонах и музеях прекрасного Тириона, где он работал, реже – в жемчужной гавани Альквалондэ, где он отдыхал. Эдрахил с детства был близким приятелем Румиля и, повзрослев, своим главным занятием также выбрал служение науке. И ведь вся эта высокая словесность, библиотечный запах старого пергамента, свитки и перья действительно очень шли его спокойной добродушно-рассудительной натуре. Натуре чуткого и вдумчивого поэта. Как и у большинства сородичей, у Эдрахила были неплохой музыкальный слух и способный к пению, бархатный, чуть надтреснутый голос. Когда-то давно, еще совсем мальчишкой, поднимаясь в горы, он услышал переливы деревенской флейты и так влюбился в звучание инструмента, что чуть погодя приобрел себе сразу несколько его разновидностей. С тех пор много раз, уходя из дома, он брал с собой дудочку в кожаном чехле. Среди знакомых и приятелей нолдо слыл хорошим травником, и порой поход за редкими целебными растениями становился отличной отговоркой для долгой прогулки в одиночестве по лесам и скалам. Когда же через какое-то время родители молодого нолдо перебрались жить в сельскую часть страны, устав от суеты прибрежных городов, сама необходимость в поиске предлога для отлучки отпала. Раз в четырнадцать дней, а то и чаще, Эдрахил с гостинцами отправлялся навещать отца с матерью, намеренно выбирая из всех возможных самый длинный, окружный путь. Медовые лучи разливались по небу, легкая тростинка смеялась и плакала под ловкими пальцами путешественника, и ее пению вторили стройные корабельные сосны. Легкий в общении, отзывчивый в разговоре и на деле, Эдрахил имел, конечно, и свои маленькие слабости. Одной из них, пожалуй, была его до нелепости великая любовь к детям. Надо сказать, сие чувство было абсолютно взаимным. И, наверное, недаром, ведь во всех чертах этого чересчур, может быть, изящного нолдо, но особенно в его взгляде и улыбке было что-то, изумляющее своей искренностью. Когда Эдрахил был весел, в уголках его поразительно кобальтовых глаз проступали вдруг едва различимые лучики-морщинки; они же очерчивали тонкие смеющиеся губы, но не четкой сомкнутой линией, как бывает у иных эльдар, а шальной, с разрывами. Кого-то эти взор и смех пугали, у кого-то даже вызывали неприятное чувство, отдаленно напоминающее никем пока что не узнанную и не названную зависть; но открытые, не ведающие страха перед чистотой души всегда тянулись к Эдрахилу, как к странному живому магниту. И очень часто часы отдыха ему доводилось проводить в обществе маленьких нолдорят и детей других народов, живущих с искусниками по соседству. Окружив его со всех сторон, они требовали волшебных сказок и внимания, да так, чтоб каждому поровну. – Дядя Эдрахил, расскажи-ка нам про Васильковое Поле! – просил ясноглазый эльфенок, пристраиваясь подле нолдо, прислонившегося к нагретому за день мрамору борта набережной. Его просьбу подхватывали звонкие голоса других детей: – Да, расскажи, расскажи! Эдрахил лукаво опускал длинные темные ресницы, пряча не умеющие лгать глаза, смешно хмурил брови и с напускной строгостью возражал: – Дурачитесь вы, хитрецы. Зна-аю я вас: поди, наизусть уже мою историю выучили! Не будет вам интересно. – Будет, дядя Эдрахил, будет! Ну расскажи! Пожалуйста! – не унималась ребятня, и Эдрахил, чувствуя, как его в разные сторону тянут за одежду, наконец уступал и вновь начинал свой удивительный, бессчетное количество раз повторенный рассказ. Все это много лет назад случилось с ним на самом деле, но минула самая беззаботная пора жизни, и в сказочные воспоминания уже почти не верилось... Ведь здравому и ясному разуму свойственно с течением времени последовательно отвергать все чудесное. *** Порой очень тонкая грань отделяет бытие от небытия, вечное живое пламя от пустоты. У эльдар эта грань ощутима прежде всего в самом начале их долголетия; стоит она там, где беспамятство сменяет четкое осознание себя в Арде, себя, вплетенного в могучее полотно мира. Первые воспоминания детства: смутные нежные образы родных, еле уловимые запахи, звуки, похожие на эхо далекой, светлой, несущей материнскую грустинку мелодии – кто не помнит всего этого, тот, пожалуй, слишком многое забыл в жизни. Но разве Старшим Детям суждено намеренно или даже случайно отбросить что-либо случившееся из своей памяти? Нет, к радости их или к горю. Впрочем, в незатененном, почти утопически прекрасном Валиноре настоящего горя никто не ведал, за исключением, может быть, одного лишь короля Финве да еще его старшего сына, росшего без материнской любви и ласки. Отчего-то именно в это самое видное и знатное семейство нолдор впервые на Благословенной Земле прокрались непокой и разлад. Но тогда, в самом цвету дней трехсотлетнего мира, свое будущее большинство эльдар видело таким же ясным и благостным, каким был каждый прожитый ими миг, хоть в завтра никто особо не заглядывал. Чертоги Мандоса надежно прятали Того, кто был причиной былых ужасов, и мало-помалу страх перед возвращением Тени поблек и вовсе отступил из мыслей эльфов. Случившееся с бедняжкой Мириэль вызывало жалость и сочувствие, но никак не предчувствие большей беды. Как же, однако, легко отвлечься от того главного, что должно рассказать! Родители Эдрахила, чистокровные нолдор первого поколения Амана, рано и крепко полюбили друг друга и пожелали иметь ребенка. Их первенец рос в любви и заботе. Ему совершенно не казалось удивительным то, что его высокообразованный отец-ученый взял в жены небогатую, простую, но всегда веселую и добрую мать-пастушку. Да и, собственно говоря, ничего необычного в этом не было, ибо эльдар Валинора заключали браки лишь согласно истинным своим чувствам, не считаясь с разницей социальных статусов и занятий. Мать любила зеленые горные луга; низкие, как обычно бывает на большой высоте, набухшие влагой облака; мирно пасущихся овец, кажущихся издалека упавшими в траву обрывками густой облачности. Дикая, обжитая лишь по самым благоприятным для устроения домашнего очага склонам природа была ее домом и стихией. Но, встретив своего будущего супруга, невесть как забредшего в горы, она решилась оставить все это ради иной любви, той, которая у любого народа возникает лишь между мужчиной и женщиной. Она отправилась за любимым в шумный и пестрый Тирион, родной его город и место работы. Продолжительное время молодые жили в его пределах, там и родился на свет их дорогой сын. Жилось радостно, работалось весело, отдыхалось просто замечательно – так куда было спешить этой счастливой паре с дальнейшим расширением семьи? Эдрахил, в общем-то, мечтал о «маленькой сестричке», но скорее для того, чтоб занять чем-нибудь свое бурное детское воображение. Конечно, пищи его уму и так хватало с избытком. В свободное от учебных занятий с отцом время эльфенок убегал в гости к своему другу-ровеснику Румилю или уходил гулять в горные перелески и луга, сперва с родителями по выходным дням, а потом и самостоятельно. Не такое уж большое расстояние разделяло две его родины: окутанные туманом, древние и добрые громады гор и помпезную мраморно-золотую застройку Туны. И такой спокойной и безбедной была в ту пору жизнь в Валиноре, что эльдар отпускали своих детей бродить далеко от дома без всякой опаски. В дорогу мать собирала Эдрахилу узелок с провизией на долгий день, наливала воды в маленькую походную флягу (этот запас можно было восполнить из любого горного источника) и провожала сына до северо-восточных ворот Тириона. Там, за чертой города в отдалении друг от друга словно вырастали из трав и камней небольшие деревеньки в десяток приземистых беленых изб; обычно их населяли эльдар одного народа, но встречались и такие, где нолдор жили бок о бок с ваниар, а порой и с телери-одиночками. Эльфийская кровь в этих поселениях смешивалась, и рождались в них прекрасные, по-особенному здоровые и крепкие дети. Вдоволь нагулявшись по горным кручам, успев познакомиться с парой-тройкой веселых деревенских мальчишек, проехавшись с их позволения верхом на покорном и неторопливом муле и совершенно выбившись из сил, Эдрахил поворачивал домой. Найти обратную дорогу было легко: в любой туман и непогоду на юге, указывая направление к Тириону, вздымалась неизменная, снежно-прекрасная и грозная вершина Таникветил. Вечером, в Час Смешения, когда все предметы и планы окружающего пейзажа тонули в мягком ласковом сиянии, мальчик приходил в город. Там, в светлом двухэтажном доме с высокой верандой и резным флюгером на крыше на стол уже накрывала любящая мать, и вскоре вместе собиралась вся семья: отец и сын с противоположных концов города возвращались по одной широкой улице и нередко узнавали друг друга еще издали. А потом золотой Лаурэлин меркнул, лишь подобно искрам над тлеющими угольями костра вспыхивали и гасли длинные нити-тычинки его благоуханных цветов; ночное же голубоватое свечение Тэлпериона вступало в полную силу. В столице и прибрежных портах, в городах и селах Валинора эльдар мирно засыпали, хранимые волей добрых и могучих Стихий. Следующий день не приносил с собой никаких значительных перемен, и постоянное ощущение близкого праздника, в котором жили здесь эльфы, для многих становилось обыденным и даже рутинным. Но вот как-то раз наступил день совершенно особенный. Эдрахил проснулся от странного, настырного и радосто-колкого чувства предвкушения чего-то и сразу осознал, что это утро даже пахнет непохоже на все предыдущие. Нет, с виду абсолютно все было так, как и должно быть: свет двух Деревьев ярким, плотным, почти осязаемым потоком струился по длинным симметричным улицам города, здания отбрасывали легкие полупрозрачные тени по направлению на восток от Эзеллохара, что обычно случалось лишь в Часы Смешения, из домов выходили, спеша к любимой работе, первые эльдар, и домочадцы с шумом высыпали, провожая их, на крылечки... Эдрахил глянул в окно, удостоверился, что день начинается ладно и правильно, и понял, что, как ни крути, дело в нем самом, в Эдрахиле. Странное чувство не прошло ни тогда, когда он, умывшись и одевшись, спустился на кухню, ни тогда, когда доедал уже свой завтрак, запивая его холодным молоком с запахом клевера. Наоборот, Эдрахилу захотелось скорее очутиться у городских ворот и зашагать по золотой в утреннем свете, сперва мощеной, а потом проселочной дороге, уводящей в горы. Отец, заметивший торопливость и волнение сына, предупредил его, что эдак тот подавится, но мальчик его почти не слышал. Он быстро доел свой бутерброд, грохнул о стол помутневшим от молока хрустальным стаканом и выбежал на крыльцо, на бегу хватая сумку и трость. Мать медленным шагом ходила по веранде и поливала белые и малиновые петунии. – Уже собрался? И куда это в такую рань, - окинув внимательным взглядом сына, она поставила лейку на широкие перила и вытерла мокрые руки о передник. – Как обычно, по Большому тракту до Изумрудного, а потом... куда-нибудь, с мальчишками, - Эдрахил нетерпеливо мотнул головой в сторону дороги. Русые волосы выбились из хвостика и рассыпались по плечам.– И вообще-то, уже не рано: Ночное Древо еле светит, - добавил он, многозначительно глядя на мать. – Ну хорошо, хорошо, - согласилась она и, ловким движеньем сняв передник, легко тронула Эдрахила за плечо. – Пойдем... Они прошли до северо-восточной окраины города вдвоем – стройная крепкая женщина в белом, - темные волосы заплетены в две тугие косы и откинуты назад, - и маленький синеглазый мальчик лет одиннадцати на вид, одетый в черную рубаху, расшитую лазурью и золотом. У самых ворот мать присела перед Эдрахилом на корточки. Тот нагнулся и поймал своим взглядом материнский, чуть тревожный, но в целом успокаивающий и мягкий, как этот утренний свет. – Обещай, что будешь осторожен. Ты сегодня какой-то сам не свой, – она ощупала белыми быстрыми пальцами всего Эдрахила сквозь рубаху, поднялась ими до шеи, и, притянув его голову к своим губам, поцеловала в лоб. – Да, мам, – отвечал Эдрахил, а сам уже охватывал взором серо-зеленые горные кряжи, поднимавшиеся почти от самых городских стен и уходившие куда-то вдаль, на север и вверх. Мать выпрямилась. – Ну, ступай. Да хранят тебя Валар и все светлые духи, – говорила она, отпуская мальчика за ворота. – И не забудь зайти потом к Румилю, он просил передать, что ждет тебя этим вечером. Не забудешь? Эдрахил уже шагал прочь от города по полосатой в утренних лучах звонкой брусчатке. Конечно, Румиль будет его ждать. Они же сами с ним договорились, что пойманная на днях ящерица будет жить у каждого по очереди... Значит, нужно будет ее забрать, если она, правда, пережила эти страшные для нее сутки. Бедняжка! Румиль, конечно, не имеет себе равных среди ровесников в знании книг и всевозможных научных законов, но как же он неловок и неуклюж в обычной мальчишеской жизни... – Эдрахил! – не слыша ответа, мать возвысила голос. – Да, мам! Хорошо! – весело бросил на ходу Эдрахил и, перекинув сумку на длинном ремне за спину, продолжал путь. *** Вопреки ожиданиям, вечером того дня к Румилю он так и не зашел. Несчастная рептилия еще несколько суток вынуждена была томиться в тесной клетке, зажатой меж книжных стопок и заваленной сверху кусками исписанного пергамента. Но расскажи Эдрахил бедной ящерице то, что с ним приключилось в тот день, кто знает, может, она бы простила ему и все неудобства столь длительного заключения у Румиля, и свой потерянный хвост. Произошло же примерно следующее: всего за четверть лиги до Изумрудного Эдрахил внезапно понял, что совсем не хочет идти далее в том же направлении. В Изумрудном ему, безусловно, были бы рады, там у него имелось несколько хороших знакомых, но отчего-то желание с ними встретиться, обычно столь сильное, неожиданно и совершенно пропало... Тут, словно прочитав мысли идущего, всегда единственная в этом месте дорога разветвилась на две стежки; самая узкая изогнулась живой змейкой, блеснула парой зеленых камушков и юркнула в заросли вереска в сторону от своей торной, исхоженной сотней ног сестры. Вереск качался и шелестел над местом развилки, как будто хитрая тропка и впрямь была живой. Эдрахил в нерешительности остановился. Поглядел в сторону Изумрудного, оглянулся назад, в сторону белевшего далеко внизу города. Прочитал по цвету неба время. Поскреб затылок. И, наконец, подмигнув задорной дорожке, вслед за ней нырнул в цветущий стрекот. – Эге-гей! – крикнул он, летя по сиреневой жесткой траве, и горы отозвались десятком звонких юных голосов. Голоса дробились о скалы, повторялись и гасли вновь... Вдруг среди всего этого звона Эдрахил словно услышал явственное материнское: «Обещай, что будешь осторожен». На миг стало тревожно. От налетевшего облака горный склон едва заметно потемнел. Эдрахил встрепенулся, желая прогнать неприятное волнение. «В конце концов, что плохого случится, если я немного изменю маршрут? Вон Большой Тракт еще виднеется, вон низинка, куда пастухи Изумрудного всегда выводят своих овец и где по вечерам жгут веселые костры... Таникветил сияет, неизменная, на юге. Знакомые, родные места. Нет, решительно, я не заблужусь, если пройду чуть дальше», – думал он, еще раз окидывая взглядом привычный горный вид. «Не заблужусь», – повторило беззвучное эхо его собственных мыслей, и Эдрахил, почувствовав себя увереннее, шел дальше, более не оглядываясь. Что-то удивительное и манящее все еще ждало его впереди... *** ...Туман налетел стремительно. Клочьями, волнами, причудливыми облаками. Со всех сторон от идущего он плыл, струился, тек, поднимался из трав, опускался с низких пасмурных облаков. На расстоянии пяти шагов склоны и скалы терялись из виду. Вересковые поля остались позади. Где-то неподалеку оборвалась и по-змеиному коварная тропка. Эдрахил набрел в мороке на большой шершавый валун, привалился к нему и не двигался дальше с места. Идти было страшно, стоять в нетаявшей плотной и душной завесе водяного пара – тоже. Намокшие травы липли к ногам, рубаха напиталась влагой и тяжело висела на плечах. Тишина, окутавшая горы, отдавалась в ушах биением собственного сердца и пением, колдовским, жутким... – Эй... – тихонько позвал Эдрахил, прижимаясь к валуну и вытягивая в белый сумрак тонкую детскую шею. Зло колыхнувшись, туман обдал его волной теплого спертого воздуха, точно оттуда, из морока, кто-то потревоженно дыхнул. Пение в ушах усилилось. Сколько уже прошло времени с тех пор, как мальчик ступил на ту злосчастную стежку, что завела его сюда? Да и существовала ли она вообще? А, может, привиделась? Эдрахил лихорадочно соображал. – Да нет же, – наконец пробормотал он. – Точно была тропинка. Где-то здесь... – он напряженно вглядывался в туман, словно надеялся увидеть в сырых стеблях хвост так ловко ускользнувшей из-под его ног дорожки. Хвоста нигде не было. И тогда, протянув в туман трость и свободную руку, мальчик медленно, как слепой, отступил от валуна навстречу собственному страху. Он и сам тогда не понимал точно, зачем идет и что собирается делать. Чтобы скорее выпутаться из такой затруднительной ситуации, нужно было бы остаться на месте и ждать схода этого колдовского морока, а потом уже отправляться на поиски обратной дороги; но какая-то неведомая сила толкала Эдрахила вперед, сквозь белую завесу. Он вовсе не забыл, как опасно бродить в густой туман по горам, и все же упрямо шел дальше, спотыкаясь, но по-прежнему не встречая на пути никаких препятствий – в этом месте горный спуск был совсем ровный и отлогий. Пение раздавалось будто уже где-то впереди, и чем дальше шел мальчик, тем менее оно походило на что-то страшное, тем красивее становилось; туман больше не колыхался и не дышал в лицо идущему. Не считая уже пройденных шагов, Эдрахил механически сделал следующий, и вдруг... – р-раз! – его как из громадного ушата окатило ясным золотым светом. Нет, двумя сияньями сразу – золотом и изумительным ультрамарином. Мальчик замер, растерянно хлопая глазами. И простоял так очень долго, должно быть, целую вечность. Впереди, всего в нескольких шагах от него, пологий склон оканчивался резким каменистым обрывом... в небо. Или в небывалое огромное озеро, заполнившее чашу сошедшихся кольцом серых вершин. Облака тумана здесь нежданно расступались, образуя нечто вроде широкого круглого колодца, с небесной крыши которого на удивительный пейзаж лилось золотое предвечернее сияние. Озеро на его дне переливалось и звенело от легкого ветерка, наполняя воздух округи тем самым завораживающе-прекрасным пением... Под ногами Эдрахила россыпью дрожали капли из сего волшебного водоема – горсть синих пятен, запутавшихся в стеблях трав. Опустив взгляд, мальчик с изумлением и радостью признал в этих пятнах свои любимые цветы – полевые растрепанные васильки... Перед ним, волнуясь и сияя, распахнутой в небо чашей лежало Васильковое Поле... *** – Так я и нашел его, – заканчивал свой рассказ Эдрахил. – Через какое-то время страшный туман рассеялся, как будто его и не бывало, и за горами стала видна путеводная вершина Таникветил. Но мне еще долго не хотелось покидать то волшебное место... Спуситься вниз, в горное кольцо, оказалось невозможно из-за крутизны склона, вот я и простоял на той скале до самого вечера. Уже смеркалось, и золотое Древо едва теплилось, когда я все-таки пришел домой. Меня к тому часу уж искали за городом с собаками и светильниками... Родители испугались не на шутку, – говоря это, Эдрахил снова нахмурился, на этот раз непроизвольно. – А они сильно на тебя рассердились? – опасливо спросил ясноглазый эльфенок, тот самый, что первым потребовал сказки, и прижал ладошку ко рту. История была рассказана сотни раз, но отчего-то волновала его и остальных так же, как в самый первый. – Отнюдь, – грустно улыбнулся Эдрахил. – Они просто очень переживали за своего сына, а когда тот вернулся цел и невредим, очень обрадовались. Но так надолго и далеко меня уж никто гулять не отпускал. Это ведь надо было в Дни Дождей, когда Манве с Ульмо творят облака для орошения наших полей, отправиться в горы, да еще в незнакомые места! – он покачал головой с той же печальной улыбкой и потрепал любопытного эльфенка по светлым волосам. Ненадолго все собравшиеся замолчали: Эдрахил – задумавшись, дети – не решаясь задать главного вопроса. Наконец тишину прервал кто-то из ребят, устроившийся верхом на мраморном борту: – И с тех пор ты больше не видел Поля? Все дети затаили дыхание. – Не видел, – печально согласился Эдрахил. – Хотел найти дорогу к нему – и не смог, будто кто спрятал то место... А теперь уж слишком похожа вся эта история на сказочный, но ни разу не происходивший на самом деле сон. Даже Румиль не верит мне, – добавил он иронически. Кругом послышались разочарованные вздохи. И вновь меж разговаривающими воцарилась тишина. В нее беспрестанно врывались шорохи прибоя и крики шумных чаек, ожидавших своего привычного вечернего угощения от самых юных посетителей набережной. Пора было, пожалуй, заканчивать беседу. – Дядя Эдрахил, ты, наверное, слишком долго смотрел на те цветы, да? У тебя до сих пор их отражение в ресницах! – улыбаясь, пролепетала черноволосая девочка, самая младшая из всех в компании эльфят, окруживших рассказчика. Эдрахил неуловимо быстро отогнал свою грусть и, сверкнув из-под пушистых ресниц васильковыми глазами, улыбнулся в ответ на незатейливую детскую шутку. – А ты, я вижу, далеко по жизни пойдешь с такой смекалкой-то! Действительно, больно долго я Полем любовался, – и, дробно рассмеявшись, Эдрахил согнал малышей, как стайку птиц, с насиженных мест и погнался за ними вдоль всей белой набережной. Играя с ребятней в салочки, он обычно намеренно отставал, подолгу веселя своих маленьких торжествующих друзей.