За краем белого плаща

Ветер... Солёный ветер порывисто дует в лицо и орошает его мелкой водяной пылью. Альквалондэ, жемчужина Валинора, Белая Гавань... Вот она, вторая родина щуплого загорелого мальчишки, играющего в мягком перламутровом песке. Артафиндэ. Принца нолдор. – Финдэ! Мальчишка поднимает голову. Золото волос переливчато вспыхивает в лучах Лаурэлина. – Что, дядя Эдрахил? – Нам пора. Ольвэ ждёт тебя сегодня к завтраку. Мальчик с сожалением глядит на недостроенный замок. – Ещё пять минуточек... – протягивает он просящим голосом. Эдрахил прикрывает веки. – Не больше. …Артафиндэ шесть лет. Кофейный загар равномерно покрывает его светлые от природы плечи, мягкие волосы лучатся молочно-желтым ореолом вокруг вертлявой головы. Он сильно похож на отца. А губы и глаза материнские, улыбчивые. Ольвэ в синем распашном платье встречает гостей на крыльце дома. У него серебряные волосы, серебряные брови, даже ресницы серебряные. Глаза – чистый аквамарин, на щеках играет свежий румянец. Он ласкает внука, приветствует Эдрахила. Гости проходят в глубь веранды. Резной навес смыкает над ними белые крылья морских птиц. На столе – дары моря, свежие фрукты и ягоды… *** – Финдэ, стой! Мальчик не замечает растянутой поперёк дороги веревки и падает. Над местом его падения замирают густо поднявшиеся на тучной земле, крепко сплетенные между собой травы: точеный пшеничный колос и лохматые венчики васильков. Эдрахил бежит к воспитаннику, поднимает его, торопливо отряхивает. Тот молчит, отвлекшись на ползущую по дороге букашку. Ни царапины – удачно приземлился. Странное чувство овладевает нолдо. Будто вновь, как было давно еще, шесть лет назад, распахнулись небеса над ним, и что-то важное и доброе шепнули там, высоко наверху, а что именно – не разобрать… Свет становится ясным и удивительно ярким, и вновь два сияния – золотое и синее – неслышно плывут вокруг. Приведя в порядок одежду Артафиндэ, Эдрахил на мгновение дольше прижимает мальчика к себе, не разнимает рук. …И кто бросил здесь, посреди поля, старые птичьи силки? *** Это было счастливое время. Гулкие солнечные мостовые Белого Города, белые причалы Альквалондэ, должно быть, до сих пор помнят легкие шаги двух хороших друзей: озорного смешливого мальчишки, с глазами, отразившими небесный свод, и его молодого наставника, порой задумчивого и порой не по летам серьезного, но всегда готового рассмеяться и помочь. Всюду их можно было видеть вдвоем: в золотых сосновых лесах Йаванны, в цветущих садах волшебника Ирмо, на шумных берегах, волей могучего Ульмо омываемых белопенным прибоем. И радовалось сердце Эдрахила, когда он видел, как с его помощью открывает для себя большой и загадочный мир маленькое и наивное дитя, порученное его заботе и уму. Было что-то в этом мальчике необъятно-широкое и невозможно красивое, таинственное, как далекая песня, но пока неподвластное сознанию... Светлой чередой летели дни Благословенного Края – Финдарато взрослел и мужал. Эдрахил учил его всему, что умел сам, и мальчик удивительно быстро осваивал новые для себя занятия, нередко превосходя в них своего наставника (к невыразимой радости последнего). Однако гордиться успехами королевского внука ученый не хотел и попросту не мог. Слишком уж хорошо было видно, что все таланты принца, как проявленные, так и еще не раскрытые, были заложены в него свыше, через Валар от самого Единого... Легонько подправляемые надежной и ласковой рукой, они распускались, как цветы навстречу заре, и сияли ярче всех драгоценных камней, забавлявших в ту пору мастеров Тириона. А однажды, в разгар сенокоса, Финдарато ушел в леса и вернулся лишь через неделю – грязный, исцарапанный, счастливый. Походничал с друзьями. Долго просил у Эдрахила прощения за то, что не забежал предупредить. После три дня ходил за ним хвостиком – а потом снова исчез, на этот раз где-то в гаванях… Долго ли повзрослевшему даровитому ученику еще нужен его верный наставник? Безусловно, первый учитель, проводник в жизнь, никогда не забудется навеки... Он будет всего лишь изредка, по особым случаям, забываем. Так и случилось – Финдарато вырос и освоил все то, что Эдрахил мог ему предложить. Все чаще он проводил время в обществе друзей-родственников, из которых особое предпочтение отдавал Турукано, приятному в беседе, и, по всей видимости, очень неглупому молодому эльфу, своему двоюродному брату. В этом обществе очень многие прониклись к старшему арфингу искренним уважением и даже любовью. Эдрахил мысленно одобрял выбор своего повзрослевшего подопечного; но коли тот вдруг изменил бы свои симпатии, никогда бы он не стал удерживать его. По правде говоря, Артафиндэ был глубоко благодарен своему наставнику за воспитание в детстве и доверие в молодости, но в суете и веселии произносил слова благодарности редко, редко... Здраво рассудив, что его миссия выполнена, но все же недоумевая в душе, Эдрахил переселился поближе к городскому архиву, зажил по-старому. Бегущие годы приносили пополнение в семьи Трех Домов, у Арафинвэ родилось еще трое сыновей, один другого краше и милее. Но, отдалившись однажды от семьи Владыки, Эдрахил уже не сходился с ее членами столь же тесно и никого из младших принцев так близко, как Артафиндэ, не знал. Все-таки, время изменило его: прежде нолдо беспорядочно распылял тепло своей души на все, что было способно это тепло впитать, а теперь в сердце его явился некий сокрытый источник чувства; он был половоден, но открывался не каждому. Как-то раз, прикупив в подарок родителям козу, отправился навестить их. Те страшно обрадовались сыну; мать все целовала его, потом забегала по дому, засуетилась, спешно, но щедро накрыла на стол. Отец, присев с Эдрахилом у окна, принялся полушутливо-полусерьезно выпытывать что-то насчет будущей невестки. Эдрахил честно признался, что пока у него никого нет. «Ну, нет, так нет… – улыбнулся отец. – Еще будет время, полюбишь, совьешь свое гнездышко». Разговор тянулся до позднего вечера. Вернувшись через две недели домой в Тирион и устроившись возле камина, нолдо поймал себя на том, что мысленно планирует свою жизнь, какой она будет после женитьбы. Уже погружаясь в сон, он видел, как в хороводе иных образов смутно проплыли над ним загадочные и милые черты будущей возлюбленной. *** Этот день холодного времени года выдался особенно непредсказуемым. Только что небо сияло ясно и ровно, точно золотое перевернутое блюдо, как уже рвался во все стороны порывистый ветер, накрапывал дождь, и на море клубились сизые тучи. Улицы пустели, с утра не разворачивались ярмарочные шатры – но никто не впадал в тоску, ибо все знали, что без непогоды не бывает урожая. Пускай Манвэ гонит в города эльдар свежий воздух с моря, пускай Ульмо щедро поливает вызревающие в полях колосья, пускай резвится Оссэ, прибивая к берегам Валинора косяки жирных, отъевшихся в далеких неизведанных водах рыб! У Эдрахила были тогда дела близ Белой Гавани, неподалеку от побережья. Из тихой прохлады библиотеки он вышел в душное предгрозовое марево. Как-то тревожно стало на душе, и, проходя крутой поворот возвышающейся над остальным берегом каменной лестницы, нолдо беспокойно оглянулся на море. В синем неясном сумраке тонул далекий, белый, с желтым цветком в геральдическом квадрате, парус. Сзади него потемневшее небо грозно чернело и уже вспыхивало розоватыми росчерками молний. Волнение на море усиливалось. Немилосердно рванулось из груди и упало куда-то вниз сердце. На легком телерийском суденышке любил кататься Инголдо… Перевернуть такой парусник – проще простого. А рядом, именно в этой бухте – подводные камни, сильное течение... Эдрахил на ослабевших ногах спустился по лестнице и помчался вдоль берега, надеясь найти поблизости помощь. Он пробежал десять шагов в одну сторону – берег был пустынен – остановился, чувствуя, как невозвратно уносятся драгоценные мгновения; метнулся в обратном направлении, прокричал что-то, схватился за голову… Внезапно чья-то большая тень накрыла его с воздуха. В громком хлопаньи крыльев и свисте ветра возле Эдрахила приземлился невероятных размеров горный орел. – Торондор! – воскликнул остолбеневший эльф. Птица сверкнула на него крупной бусиной умного черного глаза и вдруг пригнулась, подставила крыло. Решение сложилось в голове Эдрахила за секунды. Он с благоговением взобрался на спину Короля Орлов, ухватился за гладкие сизо-коричневые перья, прошептал: – Неси меня к Таникветиль… Птица поняла – напружилилась, легко оттолкнулась от земли… Взмах, взмах – и вот чудовищно умалилась вся гавань, а гривы волн, спещащих в объятия берегов, стали похожи на белый стеклярус, перекатываемый дуновением сонного летнего ветерка… Взмах, взмах – и вот уж внизу осталась облачная завеса, скрыв темно-зеленые квадратики возделываемой земли; а впереди, в чарующей близости вспыхнули изломы ледников Пелори, за ними же – белоснежной пикой вонзалась в небо неприступная вершина Ойолоссэ… Торондор приземлился на самом верху ее, скинул с себя ошалевшего Эдрахила. Сияние, исходившее, казалось бы, отовсюду, слепило нолдо; кружилась голова и было больно дышать… На абсолютно белом фоне вдруг он различил ещё более светлый силуэт. Прекрасная и грозная фигура восседала перед эльда высоком троне. Под ее всепроникающим взглядом хотелось творить большое добро, да и самому состоять только из света и добра. Собрав последние силы, с трудом разделяя слова, Эдрахил произнес: – О, Манвэ, премудрый владыка ветров, не гневайся! Я пришел просить не за себя. Избавь моего воспитанника от гибели! Прикажи Оссэ успокоить море! Прошу тебя, Высокий… – хотел пасть на колени – упал лицом на белоснежный мрамор высеченных в скале ступеней. Успел почувствовать во рту соленый вкус собственной крови. Над головой, странная после слепящего сияния, сомкнулась темнота. *** Очнулся Эдрахил уже на берегу. Открыл глаза – увидел ясное небо и двух белых чаек, зависших в воздухе, купающих крылья в потоках ровного теплого бриза. Попытался собраться с мыслями – и тут же со страшной отчетливостью припомнились мрачное грозовое море и одинокий белый парус, тонущий в его ревущем зеве. Нолдо испуганно вскочил на все еще нетвердые ноги, оглянулся. И – довольно для него было волнений! – шагах в тридцати от себя увидел благополучно пришвартовавшееся к причалу суденышко, и вокруг него – пять-шесть чем-то занятых фигур. Две из них сидели, остальные стояли. Эдрахил, пошатываясь, направился к ним; у него, все еще не вполне удостоверившегося в счастливом конце этой истории, тяжело бухало в груди. Приблизившись, он узнал в стоящих несколько рыбаков из телери, но главное – по посадке голов, по все еще мокрым волосам, по манере сидеть (более высокая фигура сидела, согнув одну ногу в колене, обхватив ее двумя руками; вторая ни минуты не могла пробыть в одном положении – то сутулилась, то выпрямлялась, то выставляла руку или ногу и все время вертела златогривой головой) – по всему этому Эдрахил тотчас же признал сидящих. Финдарато, Айканаро… От кого еще можно было бы ожидать такого. Нолдо, чувствуя небывалое облегчение, спотыкаясь в чересчур мокром песке, подошел к ним. На него оглянулись. – Эдрахил! – увидя его, старший принц изменился в лице: сперва побледнел, потом покрылся алыми пятнами. Айканаро опасливо, по-детски пригнулся, прижал острые уши. Взволнованный, Артафиндэ подбежал к нолдо, положил ему руку на плечо. – Я все знаю. Мне рассказали… – он не стал договаривать, кто. – Твое ходатайство спасло нас с братом... Я перед тобой в долгу, в таком неоплатном долгу! - тут он не выдержал: в уголках глаз влажно заблестело. – Да не разделяет нас впредь никакие обиды! – наконец, довел он – совсем как многим после Государь Фингольфин, обращаясь к своему единокровному брату... – Да будет так, – тихо ответил Эдрахил. И отвернулся, пряча запоздалые слезы; ссутулился, прошептал: – Слава Манвэ!