Сорок восемь часов счастья

      Первое, что почувствовал Гарри после того, как цветной водоворот красок и звуков перестал мелькать перед его глазами, было то, что он все еще сжимает руку Гермионы в своих руках. Гарри снова где-то лежал, но на этот раз на чем-то мягком и теплом. Когда способность нормально мыслить стала постепенно возвращаться к нему, Гарри внезапно почувствовал слабость во всем теле, как будто его разом покинули все силы. Он попытался приоткрыть глаза и снова прищурился, но на этот раз яркий белый свет исходил от лампы на потолке. Через секунду поток этого света загородило чье-то лицо. Гарри сощурил глаза, силясь узнать наклонившегося. — Джинни, иди скорей сюда! Он просыпается! — вскричал чей-то до боли знакомый голос. — Вот, оденем ему очки, — сказал кто-то еще, и Гарри почувствовал, как холодные дужки пролезают ему за уши. Когда зрение было возвращено, он смог хорошо разглядеть человека, находившегося рядом с ним. — Гермиона, — прошептал Гарри, и сам удивился, как слабо и хрипло прозвучал его голос. Девушка сидела на краю его постели, ее лицо было очень бледным и напуганным, под красными глазами пролегли синяки, а губи все были в трещинках. Она была совсем не такая, как всего несколько минут назад, там, на кладбище. Эта Гермиона как будто не спала уже несколько ночей подряд. — О, Гарри, я так боялась, что ты не очнешься! Ты лежишь в коме уже два дня! — сказала она, прижимая его руку к своей груди. — В… Коме? — переспросил Гарри и огляделся. Он лежал на кровати в какой-то палате, вокруг него стояли различные медицинские аппараты, считывающие его пульс и сердцебиение через прикрепленные к телу Гарри присоски, кругом пахло лекарствами и тяжелым духом болезни, как всегда бывает в больницах. Сзади располагалось окно, Гарри его не видел, но чувствовал оттуда легкое дуновение ветерка и шелест занавесок. Он посмотрел на Гермиону, та устало ему улыбалась. — Ты победил его, Гарри, победил! — радостно воскликнул кто-то чуть позади Гермионы. — Победил… Кого? — спросил Гарри, ничего еще толком не понимая. — Как кого, Волан… — начала было совсем растерявшаяся Джинни. — Нет, не сейчас, — подняла руку Гермиона, останавливая подругу. — Ему нужен отдых. Гарри, мы еще придем, попозже. К тебе сейчас зайдет доктор. Она медленно стала вставать. Гарри не отпускал ее руку. — Ээ… Я зайду вечером, — неловко сказала Гермиона, бережно разжимая его пальцы. — Рон тоже обещал забежать. Еще немного постояв над его постелью, они с Джинни вышли, прикрыв за собой дверь. Тут только на Гарри обрушилась настоящая слабость, он чувствовал себя полностью разбитым, измотанным, нужно было прилагать усилия даже для того, чтобы просто моргать. За окном послышались чьи-то голоса. Гарри прислушался. — Гермиона, я здесь! — он узнал голос Рона. — Рон, дорогой, он очнулся! Доктор Диппет сказал, что мы сможем навестить его сегодня вечером… — удаляющийся голос Гермионы потонул в уличных шумах. Несколько минут Гарри молча лежал, ничего не понимая и не чувствуя. В голове его было совершенно пусто, как будто кто-то выткнул затычку, в которую и смыло все мысли. — Ай! — вдруг хрипло воскликнул Гарри, голос его прозвучал сипло и почти не слышно, от долгого молчания во рту пересохло. Его как будто ударили, по телу прошла болезненная судорога. Осознание действительности камнем свалилось на Гарри и лишило последних сил. Если все эти два дня он лежал здесь, значит… — Все, все это было неправдой! — стучало в его голове. — Большой зал, танец, медленная музыка, Гермиона… Это все было не наяву. У Гарри начался озноб, ему было холодно, и он дрожал, как в лихорадке, но у него не было ни сил, ни желания поправить завернувшееся и сползшее одеяло. Теперь он все вспомнил. Накануне он сражался на дуэли с Волан-де-Мортом, была битва за Хогвартс. Гермиона сказала, он был в коме. Сколько это продолжалось? Кажется, она сказала два дня. Два дня… Сорок восемь часов безграничного счастья и блаженства. — Вот я дурак! Как я мог поверить, что она может меня любить? Нет, нет, ей всегда нравился Рон. Видимо, это мое сознание, воспаленное безответной любовью к Гермионе, нарисовало для меня эту сказку, призрак, чтобы потешить уязвленное сердце. Но вот и рассвет, и эфемерный замок фантазий развалился, оставив несчастного короля у разбитого корыта, — Гарри ухмыльнулся своему заблуждению, но тут его сердце болезненно сжалось. — Боже, как я был счастлив, все было так… Правдиво. А может… Нет, глупо. Я ведь и сам слышал, она с Роном, и никогда она не посмотрит в мою сторону. Все кончено, хватит радужных грез, пора возвращаться к жизни. И не нужна мне ее любовь… — внутренний голос Гарри дрогнул, и из его глаз потекли бессильные слезы. Конечно же, он врал самому себе, но от этого не становилось легче. Острый шип обиды и боли глубоко воткнулся в сердце Гарри. Он устало прикрыл глаза.       Позже к нему приходил доктор, он что-то говорил про то, что все будет хорошо, что его, Гарри, скоро выпишут, но тот почти не слушал его. Вечером снова заходили Гермиона и Рон, и Гарри, лежа на спине и смотря в потолок, молча выслушивал их приторные поздравления и заверения. Наконец, оставшись наедине со своими мыслями, Гарри повернулся на бок и провалился в забытье, мрачное и липкое, как патока, без сновидений…