Pure Morning

Зиму пока держит Зима. Волны, поднимающиеся за Стеной, бьются о ледяного колосса, которого они еще не в силах сломить. Что будет, когда они прорвутся наружу? Об этом Санса не хочет думать, хотя и слышит отголоски их яростного грохота. Они звучат все сильнее с каждым днем, и белая снежная пена оседает на черные камни замка, воздух поскрипывает на зубах, и мясо больше не нужно хранить в подвалах, оно не стухнет, даже если разбрасывать его, где попало. Мороз не поет, а кричит. Чаячий крик метелей доносится до Сансы, и ей мерещится море. В Королевской Гавани оно было лазурно-золотым, жарким и мелким, низкие воды терлись о стертую гальку с ленивой кошачьей грацией и выбрасывали на берег перламутровые завитки раковин, переливавшихся на свету изумрудом и пурпуром. В полуденный зной, когда пот выступал над верхней губой и в подмышках, море зазывало к ребяческим играм, знакомым Сансе по горячим прудам Винтерфелла: не чинно поднимая подол, слегка смачивать ступни, подобно настоящей леди, а плескаться, отплевываться и фырчать, поднимая тучу брызг, отдавая тело воде, взгляд – небу, а сердце – бездумному удовольствию. Быть маленькой и безрассудной, не волнуясь ни о чем на свете. Быть счастливой. Но она не стала счастливой в Королевской Гавани. И море это не ласковая синева и не соленые поцелуи волн. Море это Джоффри, который мучил ее, море это ядовитые смешки Серсеи, и одиночество, и страх, и тупое безразличие, и жалкая трусость, которой не знала Арья – отважный волчонок, способный ринуться на врагов, чтобы перегрызть им глотки, даже понимая, что не успеет показать оскаленные зубы, как железные лапы дворцовых стражей размозжат ее голову о равнодушные стены Красного замка, повидавшего больше ужаса и преступлений, чем может представить себе дитя, даже самое храброе на свете, даже самое дикое на свете, даже Арья. Без защиты и покровительства, очутившись в львиной стае врагов, Арья не продержалась бы в столице и недели. Серсея, королева-торговка, готовая купить одного золотого рыцаря за две разменные серебряные монетки, не сумела бы защитить ее от злобного безумия своего венценосного сына. Арья стала бы алым пятном на замковом полу, ее проворно смыли бы с мраморных плит мокрой тряпкой, слили бы в ведро, выплеснули в сточную канаву и забыли бы о ней назавтра. Но Санса продержалась долго. Карабкаясь от «сегодня» к «завтра» каждый день, видя кошмары каждую ночь, подставляя щеки, с которых сбивали румянец латными рукавицами, пока розовая детская припухлость не обвалилась с них, открывая новое померкшее лицо, туже натянутое на череп. Она укрывалась улыбкой, пришпиленной к уголкам рта, и своей броней вежливости, остававшейся блестящей, отполированной и прекрасной до последнего часа, когда южное солнце отразилось в ней, коснувшись белой кожи и рыжих волос, уложенных в затейливую прическу. Она до сих пор носит его в себе, это приветливое южное солнце, как опухоль, как болезнь. Даже ножи Рамси Болтона не смогли его вырезать, южное солнце оказалось сильнее стылой тягости северных дней, потому что под его медовыми лучами умер отец, и Леди, и Джори Кассель, и септа Мордейн, и Санса Старк, глупая-глупая девочка с нежным голоском, созданным для песен, она ничему не учится, не так ли? Она ждет рыцаря, который спасет ее, не так ли? Она верит в благородных лордов, и в красавицу Джонкиль в цветочном венке, в сражения во славу прекрасных дам, в удачное замужество и дом-полную чашу, и в ватагу детишек, которым ничто и никогда не будет грозить, ничто и никогда, она верит в счастливый конец для каждой истории, разыгранный под переливы арфы, скрипок и флейт, не так ли? «Ты будешь спать, моя любовь, В постели пуховой, Ходить в шелках и кружевах, В короне золотой.…» [1] Жизнь это не песня, объясняли маленькой Сансе. Но все, кто так говорил, были не правы. Она спала на мягких постелях, ходила в богатых нарядах, и ей была обещана золотая корона, золотой принц и золотые дни. Она больше не желает золотой Южной короны, ей нужна только стальная с острыми, как пики, зубцами. Она увенчает ею Север и украсит головами своих врагов, заглянет в их пустые глаза и споет мертвецам о том, что так любила маленькая Санса: «Клянусь тебя всю жизнь мою Лелеять и беречь…» Она по-прежнему прекрасно помнит мотив.