Pure Morning

Она давно не видела такого неба – высокого, ослепительно-синего, с золотой брешью посредине. Сверху нисходит столп тепла, под которым нежится кожа. Трава изумрудная, какой и не встретить на Севере, приглушающем все краски. Сочная зелень топорщится цветами – цыплячьей желтизной лютиков, белоснежными звездочками ромашек, лиловым бархатом левкоев, алым шелком маковых лепестков, танцующих под напевы полуденного ветерка. Она срывает тонкие стебли и плетет венок, чтобы украсить свои медные волосы пестрыми цветами Весны, неторопливо поворачивающейся в сторону Лета. Дальше она гуляет по саду уже в своей цветочно-лиственной короне. До чего же нелепо, что кому-то хочется заполучить венец из жесткого золота с неживыми каменьями, когда существуют растения, тянущие соки земли, взращенные в объятиях неба, поцелованные солнцем… Тропинка, петляющая в светлой зелени ясеней и берез, выводит ее на небольшую поляну с кучными зарослями кустарника, на гибких ветвях которого распустились цветы удивительного светло-голубого оттенка. Сладчайшее благоухание плывет в теплом воздухе и манит приблизиться, чтобы вдохнуть его полной грудью, нежная сладость становится все пленительнее, и вот она уже заворожено тянет руку, чтобы сорвать цветок, поднести его к лицу и зарыться в несравненный, дурманящий аромат, в котором чудится волшебство… Взвизгивая от короткого, но глубокого укола, она удивленно рассматривает выступившую на указательном пальце кровь, не понимая, откуда она взялась. Неужели прекрасные цветы могли обидеть ее? - Зимние розы, - слышит она голос лорда Эддарда Старка, звучащий, как шорох ветра в истончившейся осенней листве, - она так их любила… - Отец? – Санса удивленно оглядывается. Его фигура выглядит зыбкой, полупрозрачной, словно рисунок на стекле, очертания которого смывает дождем. Сквозь контуры человеческого тела, сквозь очертания человеческого лица проступает что-то еще, нечеловеческое… - Что ты делаешь здесь? – спрашивает она. - Я думала, ты мертв. То, что он жив, должно было бы наполнить ее головокружительной радостью, привести в неистовый восторг, но отчего-то она испытывает только беспокойство, поспешно пряча уколотый палец за спиной, будто скрывая следы преступления. Но она должна проявить хотя бы вежливость, которой ее учили, поэтому приседает в глубоком реверансе, скромно потупив взор, как положено настоящей леди: - Приветствую своего лорда-отца. Не обращая внимания на ее лицемерие, он строго спрашивает: - Зачем ты пришла сюда, Санса? Это место не принадлежит тебе. Ей не нравится его резкость, при жизни он никогда так не разговаривал с нею, был мягок и добр, исполнял все ее желания, собирался даже подарить ей что-то, чего она так хотела, она не помнит до конца, что это было, какая-то золотая игрушка, какой-то красивый мальчик с золотыми волосами… - Я лишь хотела полюбоваться цветами, - оправдывается она. – Я так давно не видела их, так долго не встречала тепла. Разве это столь уж дурно – желание очутиться посреди Весны? Спрятанный за спиной уколотый палец пульсирует и саднит от боли, и Сансе хочется засунуть его в рот и пососать, как она делала в детстве, а еще больше – чтобы кто-нибудь слизал выступившую кровь, бережно коснулся бы губами несколько раз, унимая ее боль («Если поцеловать, то заживет быстрее»), ей хочется, чтобы кто-нибудь сорвал для нее нежно-голубые цветы, сплел бы венок и возложил бы ей на колени как королеве Любви и Красоты, королеве нужен король, и она перебирает имена, которыми их могли бы звать: «Эддард», «Робб», «Джон»… - Только пусть розы будут без гадких шипов, - произносит она, чувствуя сладкую слабость в теле, хотя пораненный палец упрямо ноет, как скулящий зверек у нее под кожей. – С гладкими длинными стеблями, которые приятно трогать… Поняв, что отец мог услышать ее высказанное вслух желание, она смущается, щеки вспыхивают от стыда, и боль становится все сильнее, будто не крошечный шип впился в подушечку пальца, а кинжал пронзил всю ладонь насквозь. - Ты не должна была срывать их. Она испуганно поднимает взгляд и вскрикивает, видя пред собою огромного серого зверя с оскаленной пастью. Сейчас он зарычит, повалит ее навзничь, подмяв мощными лапами, и растерзает ее тело, вгрызется клыками, разорвет когтями, она станет кровью на зеленой траве, и плоть ее соединится с нагретой солнцем землей… Зажмурившись, она ждет, когда же зверь набросится на нее, и она почувствует его вес и силу, но этого не происходит, и голос Тихого Волка становится печальным ветром, исчезающим, коснувшись на прощание ее волос: - Что ты наделала, дитя? Посмотри, что ты наделала… Ее боль усиливается, она открывает глаза и в страхе осматривает руку, обагренную кровью, хлещущей по запястью до локтевого сгиба, а потом замечает, как содранная кожа облезает с воспаленного мяса розовыми лохмотьями. - Что это? – шепчет она в ужасе. - У голого человека мало секретов, - любезно отвечает прохладный голос Русе Болтона, хотя самого лорда-пиявки нигде не видно. – У ободранного нет ни одного. - Его слова опускаются с приглушенным успокаивающим звуком, с каким летят комья земли в неглубокую могилу. - Я говорил об этом вашему брату, но мальчик никогда меня не слушался. А жаль, я мог бы научить его носить плащи из человеческих кож, а не только пожирать врагов в честном бою. – Лорд Русе вздыхает. - Отец его испортил. Все Старки плохо гнутся, даже вы, Санса. Зелень вокруг блекнет, небо тяжелеет и валится вниз, разбухая серыми тучами, налетающий ураганный порыв хлещет по щекам холодом наотмашь. Она не успевает заметить, как это происходит, но ее кровь уже льется на жирные хлопья, струпьями покрывающими скорчившуюся траву, а из нахлынувшей белизны появляется Рамси, волочащий за спиной черную собачью тень. - Сука! – выплевывает он, его челюсть объедена так сильно, что можно пересчитать все его острые зубы. – Трахаешься с братом в моем доме! Серебряное лезвие вертится в окровавленных костях его кисти, со свистом врезаясь в голубеющий морозный воздух. - Ты знаешь, как наказывают грязных шлюх? Дай мне только до тебя добраться, милая женушка! От окриков, вылетающих вместе с истошным лаем сквозь оскаленные клыки, огрызок верхней губы отваливается, падая ему под ноги, но Рамси, не замечая, наступает на клок собственной плоти, на его обезображенном до неузнаваемости лице вместо мутных кусков грязного льда сверкают осколки чистого неба, и Санса понимает, что за нею пришел Король Иных, нацепивший обличье Рамси, и что он заберет ее с собою в свои белые земли, нахлобучит на голову корону из костей и обвенчается с нею, чтобы она вынашивала его мертворожденных младенцев, и тогда она кричит, мечась на постели, запутываясь в простынях и шкурах, пытаясь отбиться от охватывающих ее рук, давясь собственными воплями, сердце, раздувшись, разрывает грудь, ребра, сжимаясь, давят на сердце, а Джон Сноу трясет ее за плечи: - Санса, Санса! Проснись! Все хорошо, я здесь! Санса! Он больше не тронет тебя, он мертв, не бойся! Я рядом, я с тобой, ну же, тихо, тихо… - Боги, Джон, - лепечет она, зарываясь лицом в его грудь, своим телом в его тело, - мне снилась Зима… Он что-то еще говорит ей своим серьезным напряженным голосом, успокаивает и утешает, но слова расплываются, остаются только прикосновения, их надежная плотность, а дальше – ничего, кроме тревожной темноты забытья до первых серых полос рассвета на низком горизонте. Очнувшись, она обнаруживает, что лежит к Джону спиной, он обнимает ее сзади, он совершенно обнажен, и она это чувствует. Некоторое время она раздумывает, что делать дальше: выбраться из-под шкур, обжечь ступни о холодный пол, влезть в платье, набросить плащ и отправиться на кухню, чтобы распорядиться по поводу завтрака, или вначале убежать в богорощу, раздеться, стуча зубами от озноба, прыгнуть в горячую незамерзающую воду, а в ней уже греться, и греться, и греться… Джон сонно ворочается и что-то неразборчиво бурчит, его тяжелая рука давит ей на плечо, он кажется горчим, а там, внизу, где его возбужденный член упирается в ее тело, - раскаленным, и Санса думает: «Я никуда сейчас не пойду», а потом начинает дразнить его, прижимаясь теснее, извиваться и колебаться, превращаясь в волну – он сам научил ее этим волнам – и не прекращает, пока Джон ни издает низкий волчий рык, от которого все ее человеческие чувства притупляются, но появляются другие, высовывающие головы, как звери из нор. Он протискивает ладонь в то почти несуществующее расстояние, что разделяет их тела, и обхватывает себя, задевая ее раздвинутые бедра костяшками пальцев. Плоть тянется к плоти. - Что ты делаешь? - шепчет Джон почти с отчаянием («Вопрос это и есть ответ»). – Санса… Она уже чувствует его в себе, когда спрашивает о том, о чем не могла бы спросить, глядя ему в лицо: - Ты любишь меня как сестру? Он замирает на миг, такой бесконечно, мучительно долгий, что она успевает состариться и умереть, так и не дождавшись любви. - Да, - хрипло выдыхает Джон Сноу ей на ухо и входит глубже. Белая слепящая пелена застит взор, Санса скрипит зубами от ярости и вырывается, пока Джон двигается в ней сильно, резко и зло, впиваясь пальцами в ее бедро, раскачиваясь все быстрее и быстрее. - Я ненавижу тебя, братец-бастард Джон Сноу! - Стоны перемежаются со словами. – Джон «правильно-неправильно» Сноу! Джон «я трахаю свою сестру и умираю от вины» Сноу! Джон «я не могу и минуты побыть счастливым» Сноу! Ненавижу! Ты знаешь это? Ты ничего не знаешь… После этих слов он с грубой силой тянет ее к себе, заставляя выгнуть спину, встряхивает, подхватывает под живот, ставит на четвереньки и входит так глубоко, что кажется – сейчас распорет изнутри, ей приходится заглушить крик, уткнувшись лицом в подушку, и все это слишком и чересчур, и больше не занятия любовью, но почему-то влага все сильнее размазывается по внутренней поверхности ее бедер, и почему-то ей по-прежнему нужно больше («С Джоном я всегда хочу больше»), и она снова стонет, но уже от разочарования, когда наполненность вдруг сменяется пустотой. - Что ты делаешь? – шипит она. – Почему ты прекратил?! Я хочу еще! Ты что, не можешь просто побыть мужчиной?! - Замолчи! – рычит он, переворачивая ее на спину, становится на колени между ее раздвинутых ног и приподнимает их вверх. – Боги, ты невыносима! Испорченная, избалованная!.. - А ты… Она не договаривает, поперхнувшись вскриком. Ее ступни упираются в его грудь, она смотрит на него снизу, и Джон кажется ей огромным – он сам и та его часть, что проникает в нее, - и похожим на зверя даже сильнее, чем прежде, и она думает: «Да, да, ты прекрасен вот так». Ей трудно не зажмуриться, не поддаться соблазну исчезнуть окончательно, став из Сансы Старк только совокупляющимся телом, но она заставляет себя держать глаза открытыми, чтоб видеть брата каждый миг. Он склоняется к ней ниже, чтобы поцеловать, вспоминая свою нежность, но Санса останавливает его, выбросив вперед ладонь, ловит плывущий взгляд темных, сверкающих блеском отраженного черного солнца суженных глаз и говорит: - Еще, Джон. Сильнее. Он подчиняется, и она больше не может видеть его искаженные гримасой черты, роняет веки и беспомощно разбрасывает руки на постели, комкая простынь. Ее обессилевшие ноги упали бы, ни удерживай Джон ее за лодыжки, впрочем, она и сама падает куда-то или летит, она не понимает того, что происходит с нею, только хочет, чтобы это не кончалось. На ее коже выступает пот, смешивающийся с его потом, когда он опускается на нее, дыша рвано и загнанно, и трется животом, склеиваясь с нею в одно животное. Половина этого диковинного существа совершает несколько последних рывков, столь яростных и глубоких, что ее откинутая назад голова трясется, как у куклы, а потом ее заполняет его семя, но Джон еще продолжает двигаться, обрушивая мокрые поцелуи на ее шею, плечи, грудь и распахнутый в беззвучном крике рот. «Пот, слюна, семя. – Слова появляются, когда совокупляющееся тело снова становится Сансой. – И мы смешали кровь. Если это не утолит голод по близости, его ничто уже не утолит». - Ляг на меня, - приказывает она, испорченная, избалованная хозяйская дочка, отдающая распоряжения брату-бастарду, он слушается, расплющивая ее тяжестью своей кожи, костей, мяса, волос на голове, на лице и в паху, ногтей, зубов, ресниц, мускусного запаха, и она, наконец, чувствует себя защищенной и сытой. Его руки дрожат, когда он отстраняется и выходит из нее, и, наверное, то, что случилось, потрясло его, но он подумает об этом позже или никогда, а пока он перекатывается на бок, на спину и, глядя прямо перед собой, изумленно произносит: - Я жив. А потом через биение сердца, сбиваясь на хриплые выдохи: - Снег пошел. Если бы мы не сразились вчера, нас поймало бы в бурю, и не было бы никаких шансов. Я был прав, что торопился c битвой. Но шансов в любом случае не было, потому что я все испортил, когда кинулся за Риконом. Ты пыталась меня предупредить, но я не послушал. Тебе нужно было рассказать мне о Болтоне больше. Мне кажется, ты была нечестна со мной, Санса. Но я не мог не попытаться спасти нашего брата. Даже такой ценой, подставив своих людей. Куорен Полурукий, достойный был человек, как-то сказал: «Ты еще тупее, чем выглядишь». Пытался научить меня уму-разуму, меня многие пытались научить. Так и не научили. Мне пришлось его убить, Куорена, и еще многих. Я так привязался к этому пареньку, Олли, наверное, он напоминал мне наших мальчишек, а, может, ему и не надо было мне никого напоминать. Это было последнее, о чем я думал, прежде чем умереть: «Олли вонзил в меня кинжал». А потом я повесил его. Я понял теперь, существует какая-то грань, твой личный предел. Мой был пройден, когда я увидел Рикона, он был так близко, и он был сразу всеми – отцом, Роббом, даже твоей матерью, хотя я не любил ее. Но я бы отдал за нее жизнь, не задумываясь, потому что она тоже была моей семьей. Это все, что я умею, Санса, - отдавать жизнь. Снег пошел, - повторяет Джон. Он произносит все слова одинаково, не меняя интонации, продолжая смотреть прямо перед собой, почти не моргая. – Последний раз, когда я видел Робба во дворе Винтерфелла, у него в волосах таяли снежинки. Мы обнялись, и он улыбнулся, а ты помнишь его улыбку, она была такой… ясной? Я не знаю, так говорят про улыбку или только про глаза? И он сказал: «Когда мы снова встретимся, ты уже будешь в черном». Мне его не хватает. До сих пор. Он был моим лучшим другом, моим братом, я так сильно его любил, что даже хотел ненавидеть, - Джон тихо смеется. – Когда он собрал армию, я наплевал на свою клятву дозорного и помчался к нему. Мейстер Эйемон пытался меня отговорить, но это не сработало. Он что-то твердил о том, как хорошо понимает, что это такое – улыбка брата, и так разозлил меня: что этот старик может понимать?! Кто на свете может меня понять? Им же Робб не улыбался, и они не видели, как тают в его волосах снежинки. Они не играли с ним в принца Эйемона, Драконьего рыцаря и во Флориана-дурака. Не рубились с ним на мечах с тех пор, как научились ходить. Джон зажмуривается и прикусывает губу. Его голос немного дрожит, но, когда он продолжает, когда все слова, что скопились в нем, отлетают, словно маленькие души, тон опять становится ровным, как просторы Севера у подножий гор: - Если бы Сэм и ребята меня ни остановили, я бы доехал к Роббу. И мне было безразлично, даже если бы Король Севера приказал бы казнить меня как дезертира. Робб и Король Севера были не совсем одним и тем же человеком, я даже тогда это понимал. Не знаю уж, что эти короны с людьми делают, но что-то делают. Поэтому ему пришлось бы отрубить мне голову. Видишь, Санса, ему я тоже не мог предложить ничего, кроме своей жизни. Но вам, Старкам, моя жизнь не нужна. Вы выживаете без нее и умираете без нее, вот и ты справилась без меня, я мог бы погибнуть вчера, задохнуться под трупами своих же людей, а ты бы все равно стала хозяйкой Винтерфелла. Джон грустно усмехается. Сансе холодно, мурашки ползут по скукожившейся коже, которая совсем недавно была разгоряченной, но она опасается даже пошевелиться и не тянется за мехом, чтобы укрыться. Она слушает своего брата, рассказывающего ей о том, кто такой Джон Сноу. О человеке, которого она не знает. Он произносит имя, пахнущее снегами, что лежат за Стеной. - Игритт. Она была из Вольного народа, настоящей дикаркой, ты и не поверишь, что такие бывают. У нее были волосы того же цвета, что и у тебя. «Поцелованная огнем», вот как они это называют и говорят, что рыжие все счастливые. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я думаю о вашем рыжем счастье, и хочется рожу начистить тому, кто такое придумал. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я немного думаю о ней, и не знаю, кого этим сильнее предаю – ее или тебя. Я уже говорил, что за Стеной тяжелее всего мне далось предательство. Я предал Вольных людей, которые мне поверили, но это было еще не страшно, ведь я оставался братом Ночного Дозора, только они не знали об этом. Но Игритт знала. Знала, что, сменив окраску, я остался «вороной». И поэтому ее я действительно предал, а это тяжелое испытание, Санса, предавать тех, кого любишь. Ты никогда не будешь после такого целым. Иногда я оглядываю свои следы на теле, одни шрамы, другие… И мне кажется, что я смотрю не снаружи, а внутри. Он умолкает на излете. Останавливается, хотя, наверное, мог бы говорить еще долго, день, или неделю, или пока не обновился бы месяц, или до последнего вдоха на дне легких. Но он умолкает. Лавина слов. Тишина после такого сотрясается еще долго. Джон смаргивает несколько раз, медленно поворачивается к Сансе. Она видит лицо, отвергающее само себя, измученное, как заключенный, посаженный в яму до конца дней. Молодое лицо. Оно рассказывает историю жизни и историю смерти. И путается между ними. Тени, рожденные светом и темнотой, не приживаются на нем. Оно слишком чисто. - Что мы будем делать? – спрашивает Джон Сноу. Не ее. Не Сансу Старк, не свою сестру. Просто. Кого-то. Никого. Вопрос это и есть ответ. Но она рядом с ним – в одной постели, в одном замке в сердце Севера - и знает то, что уже есть в самом Джоне, пусть он еще этого и не услышал. Поэтому она мягко проводит ладонью по его руке, легонько сжимает, подносит к своим губам, чувствуя жесткие мозоли мечника на фалангах пальцев, и целует, прикасаясь осторожно и бережно. Потом мягко улыбается ему, чтобы он увидел, как тиха она сейчас, тиха, как и он, как белый снег, падающий за окном на черную землю. - Жить, Джон, - говорит она. - Мы будем жить.