Pure Morning

Вне этой комнаты, этой постели была черная пропасть. На день Сабина избежала опасности, и не более того. Другие опасности ждали ее завтра. Ночью она ломала себе голову над тайной своей отчаянной потребности в доброте. Точно так же, как иные девушки молят о красоте в любовнике, или о здоровье, или о власти, или о поэтичности, она пылко умоляла: пусть он будет добрым. Анаис Нин «Дельта Венеры» - Где Призрак? – спрашивает она. - Убежал куда-то. Гуляет. Он тоже давно не был в Винтерфелле. То есть он здесь не был столько же, сколько и я. - Он ведь не всегда находится рядом с тобой? - Не всегда. Когда я был за Стеной с одичалыми, то не видел его так долго, что начал тревожиться – вернется ли он ко мне. Хотя чувствовал, что он жив. - Призрак всегда возвращается к тебе. - Да. - Как ты думаешь, почему? - Ты знаешь, почему. Она задает вопросы, чтобы заполнить тишину. Джон отвечает по той же причине. Слова ничего не меняют. Тяжесть воздуха в маленькой комнатке, где обитал бастард Винтерфелла, приведший в нее свою сестру как новобрачную, не облегчить разговором, в который не верят ни он, ни она. Темнота нема и поглощает звуки. Она кажется Сансе изначальной, словно она присутствует при сотворении мира, в котором она сама и ее брат Джон – первые люди. Не Первые Люди, Андалы, кровь которых течет в их венах, а просто – первые. И единственные. Раздеваясь, они отворачиваются друг от друга. Шнуровка, металлические крючки, пряжки, вареная кожа, шерсть и мех валятся на пол отдельно. По левую сторону кровати и по правую сторону. Приземляясь на каменный пол, спрашивают об одном и том же. «Что бы сказал наш отец?» «Что бы сказал наш отец?» Завтра, когда они отправятся в крипту, чтобы тело Рикона забрали себе каменные Короли Зимы, у них будет прекрасная возможность спросить об этом лорда Эддарда. Если, конечно, они наберутся смелости взглянуть на его гробницу. «Боги, - думает Санса, выкарабкиваясь из нижней юбки, - мы сошли с ума». Поцелуй Джона, с которым он безрассудно обрушился на нее в коридоре, где любой случайно проходящий мимо человек мог их заметить, жжет ее губы. Она не видит брата сейчас, их разделяет стыд и слово «неправильно», но слышит осуждающий шорох одежды. В прошлой жизни они купались вместе в горячих прудах, когда живы были зеленые листья на деревьях, исступленно-желтое солнце в лазоревом небе и люди, составлявшие их семью, их стаю. Санса плавала в тонкой льняной сорочке, которая, намокая, ничего не скрывала, но ей было не от кого скрываться, никто не мог покуситься на ее светлую кожу, тоненькие, словно веточки, ноги, хворостинки рук и острые розовые бугорки грудок, которые она сама едва замечала, так они были малы. Джона она не замечала тем более. Что-то плескалось там, в отдалении, какие-то завитки мокрых черных волос, маячивших рядом с густыми кудрями Робба, откликавшимися медным призывом на шутливую возню полуденных лучей. А больше и замечать было нечего. Никто не разглядывает, как прилажены доски дворовой ограды, мимо которой проходишь каждый день. На что там любоваться? Как вколочены гвозди? Раздевшись, она ныряет под шкуры, как в убежище, и надеется, что сразу заснет, и ей не придется прибавлять к первому кровожадному помрачающему греху новый, совершенный в здравом рассудке. Когда Джон ложится на противоположный край кровати, изо всех сил пытаясь до нее не дотронуться, Санса понимает, что он молится о том же самом. «Все это так запутанно, - думает она со странной размеренностью. – Он уже был во мне. Он целовал меня, и я целовала его. Почему же мы снова стали, как незнакомцы? Путники, случайно оказавшиеся в гостинице, где не хватило места, и пришлось устраиваться в одной постели». Но она устала настолько, что у нее болят ногти и кончики волос, и мысли разваливаются на части. Человек, лежащий с нею рядом, это и мужчина, чье семя брызнуло в ее лоно, и неинтересный ей мальчишка, которого она не звала по имени, чтобы он помнил свое место. «Джон, Джон, Джон…» - повторяет Санса, пытаясь разжечь в себе искру или вызвать отторжение, но не ощущает ничего, кроме вялой сонливости. Этот день – бесконечен, он забрал все ее силы и даже желание, очутившееся где-то на задворках понимания. - Долгий день, - прикрываясь ладонью, зевает Санса, не замечая, что произносит это вслух. - Долгий день, - раздается отклик. – Перед Долгой Ночью. - О. – Санса поворачивает голову, которая весит, как старые ворота Винтерфелла. – Вот о чем ты думаешь. О Зиме. - О ней сложно забыть, если видел Короля Иных и сражался с армией мертвецов, - отвечает Джон Сноу ворчливым стариковским тоном, похожим на скрипящий под подошвами снежный наст. Сансе вдруг становится весело. - А еще ты был мертв, - говорит она. – Ты забыл это упомянуть. - Что? – теряется Джон. Темнота все съедает, но она прекрасно представляет себе выражение его лица. Черные мокрые волосы в горячем пруду, глаза побитого щенка, вечно глядящие в землю уголки губ… Неуместные, глуповатые или, быть может, необычайно разумные смешки щекочут ей горло. - Знаешь, это было невыносимо – смотреть на тебя в детстве, как несчастен ты был, как страдал. Каждый день! - Ну, прости меня, если твоя мать… - начинает он холодно. - Да-да, моя мать относилась к тебе ужасно, ревнуя нашего лорда-отца к твоей матери, - перебивает Санса. – И я относилась к тебе ужасно, потому что дура я была, вот что. Теон не упускал возможности над тобой поглумиться, ему требовался кто-то, кто еще меньше, чем он сам, понимал бы свою роль в семье. Но Робб обожал тебя. Он дня без тебя прожить не мог и любил сильнее, чем нас всех вместе взятых, ведь ты был его ровней. Отец воспитывал тебя вместе с нами. Арья тебя любила сильнее, чем меня, в сто, боги, да в тысячу раз! Мы ехали по Королевскому тракту, и я видела иногда, как она тоскует: «Джон уехал в Дозор. Джона с нами нет. Когда я его увижу?..» И Бран тебя любил, ему было безразлично, и кем была твоя мать, и как наша мать на тебя смотрела, и даже будь у тебя две головы или хвост! Он любил все странное и нездешнее, а ты таким и был. И Рикон… - имя, выскочившее поначалу так легко, мгновенно становится тяжелым, но Санса продолжает. – Рикон даже не знал слова «бастард». Я помню, как он все время бегал за вами с Роббом, цеплялся за ноги. Он вряд ли отличал тебя или Робба от отца, вы все были большие, а он – нет. Но ты все равно был несчастен. Скажи мне, брат, - Санса подпирает голову кулаком, опираясь локтем на подушку, и выискивает в сжавшейся черноте комнаты его черты, - что-нибудь на свете может сделать тебя счастливым? Чего ты хочешь больше всего? Волны тяжкого, раздумчивого молчания накатывают на Сансу. Каждый миг его равен году. Древние гранитные плиты, каменные саваны Королей Зимы в потусторонней прохладе крипты, блеклая зелень северных трав, рыхлая серая земля, васильковое небо в оправе облаков, брезгливо поджатые губы, слово «бастард», рубленое мечом, хлесткое, как пощечина… То, что отторгало его, будто болезнь, заставляя чувствовать себя бесприютным и чужим. - Все, чего я когда-либо хотел, это стать Старком. Чтобы семья признала меня. Санса падает на тощую комковатую подушку, слепо смотрит в потолок, ощущая вес каждой ресницы. - Ты Старк, - произносит она, собственные слова доносятся до нее со стороны. – Я законная дочь нашего лорда-отца, старшая в семье. И я признаю тебя. Если ты хочешь, я объявлю об этом завтра перед всем светом, или мы подождем, пока соберутся лорды Севера. Счастлив? - Нет, - отвечает Джон Сноу без промедления. Его смех оказывается теплым и самую малость отчаянным. И все-таки он хохочет – немного безумно, немного беззаботно, и его слушает долгая ночь долгого дня, притихший Винтерфелл, сам еще не знающий, кому теперь принадлежит, и Санса, впервые внимающая низким хрипловатым звукам, которые ей хочется собрать губами. - Мне нравится слышать, как ты смеешься, - говорит она тихо, тело придвигается ближе к Джону само по себе, Санса ничего не делает, сон растворился в ее венах. – Я бы хотела, чтобы ты был немного счастливее. Я бы хотела, чтобы я была немного счастливее. Я бы хотела… Она не заканчивает не потому, что целует Джона, и не потому, что Джон целует ее, а потому, что впервые они целуют друг друга одновременно, ее ли порыв передается ему, его ли порыв передается ей, различить это невозможно и не нужно. Их обескровленные бесконечным днем губы задевают друг друга будто случайно, прижимаясь нежно, почти невесомо, ища понимания и поддержки, но даже это невинное касание пробуждает что-то большее, и Санса чувствует, как напрягаются ее соски, отзываясь болью в том, что еще не зажил, и какой жаркой делается ее онемевшая кожа, и как тягучая сладость сосредотачивается между ног. Рука проводит по шее Джона, натыкаясь на место укуса. - Я сделала тебе больно? - шепчет она, не прерывая поцелуя. - Да, - отвечает он, и Санса глотает его горячий шепот. - Прости. Ее рука спускается ниже, пальцы очерчивают мускулы на предплечье. - Не за что, - говорит Джон, и после этого она чувствует, как его язык проводит по ее губам извилистую линию, а потом проникает в ее рот. Он уже брал ее, овладевал ею в один из моментов этого бескрайнего дня. Но она еще не отдавалась ему. Она делает это сейчас, лежа почти неподвижно, когда он смещается к ее шее и целует, чуть посасывая кожу, потом ниже, к груди, к ее напряженным соскам, прикасаясь легче воздуха к тому, что был поврежден, и она думает, что это целебное касание, что теперь все заживет быстрее («Мы говорили так в детстве, если поцеловать, то заживет быстрее»), а затем к другому, плотно охватывая губами, снова и снова обводя языком, и это исторгает ее первый стон. Сансе сложно даже пошевелиться, но она не может не запустить пальцы в его волосы, пока он продолжает ласкать ее грудь, а его руки спускаются все ниже, гладят ее тело – избитое, изрезанное, оскверненное, но очищающееся тем, как дотрагивается до нее брат, всем, что он есть, всем собой. «Язык, пальцы, член». Он еще не касался ее между ног, а сосредоточие желания уже сделало ее влажной настолько, что Санса не узнает себя, даже с Джоном в прошлый раз ей казалось, что в ней горит сухое пламя, но сейчас каждое его прикосновение приносит такое удовольствие, что все меняется, наполняясь соком, и она жадно тянет его руку ниже, ниже… Когда Джон вводит в нее палец, она хватает губами кусок воздуха, что едва не забивает ей глотку, заставляя задыхаться. Второй палец вырывает стон, третий… Он приподнимается на локтях выше, и его скрытое чернотой лицо становится всем миром. - Тише, тише, тише… - Поцелуй за поцелуем. – Нас услышат. «Мне все равно! – хочет закричать Санса. – Пусть слушают хоть все семь королевств! Все сплетники и шпионы. Я и мой брат вернулись домой, и мы вместе». Но она знает, что он прав, поэтому запирает свои стоны, стискивая губы, которые он продолжает целовать, лаская ее пальцами изнутри. Это заставляет ее двигаться, качаться, словно она плывет на корабле, волны создает то, что он делает с нею, и впереди - шторм. «Я утону, когда он войдет в меня», - думает она, желая, чтобы это случилось как можно скорее. Протискивая руку между их сомкнутыми телами, она дотрагивается до его налитого тяжестью члена и оплетает его пальцами. Ею немного движет любопытство – какие звуки она услышит, когда сожмет его крепче? Но Джон это Призрак, а Призрак это Джон, и волк остается безмолвным, только щерит зубы, выпуская меж ними воздух, пока его пальцы внутри ее тела затрагивают что-то, от чего кружится не только голова, но и вся она («Он никогда не станет меня кружить»). Санса раздвигает ноги и приподнимает их, охватывая своего брата. Он немного медлит, он всегда немного медлит, поэтому ей приходится просить: - Пожалуйста, Джон. А потом приходит шторм, и Санса впивается зубами в собственное запястье, чтобы не закричать во весь голос, перебудив Винтерфелл и наушников, следящих, должно быть, за всеми в каждом уголке семи королевств. Сначала он двигается медленно, затем быстрее, и она подается ему навстречу. Наклоняясь ниже, он вновь целует ее шею, все сильнее и сильнее, и ей кажется, что он едва сдерживается, чтобы не укусить ее, ведь как бы нежен ни был Джон, они принадлежат к одной волчьей породе, их инстинкты и желания одинаковы, поэтому она надеется, что он поймет: «Мы подходим друг другу, мы созданы друг для друга». Его поцелуи становятся все неряшливее и реже, а проникновения – глубже и чаще, а ей хочется задержать эти мгновения во времени, и она обнимает его голову руками, отстраняя от себя, пытаясь рассмотреть его, чтобы запомнить, каким выглядит ее брат, когда они занимаются любовью, ведь сейчас они только люди, а не волки в человеческих телах, поэтому и любят друг друга ради удовольствия отдаваться и брать, а не ради единения со своей стаей. Но темнота непроглядна, словно Долгая Ночь без луны, и звезд, и осколков света, поэтому Санса двигается в ней на ощупь, распознавая черты Джона в немом стоне и обжигающем выдохе, опаляющем ее лицо, в том, как сжимаются кулаки, упирающиеся в ее бедра, и в том, как сотрясающая Джона судорога вдруг становится ее собственной, и она, наконец, узнает наслаждение, которое было ей неведомо раньше и которое - она уверена - ей не узнать с другими мужчинами. Обмякая, он почти падает ей на грудь, но все-таки удерживается в последний момент, чтобы не раздавить весом своего исчерпавшегося тела. «Потому что он бережен ко мне. Потому что я его младшая сестра». Санса не хочет, чтобы он отстранялся, поэтому обнимает его, теснее прижимая к себе, и думает, что могла бы провести так целую вечность: в этой маленькой комнате бастарда Винтерфелла, в этой беззвездной темноте, переполненной их смешанным дыханием, с преддверием Долгой Ночи за окном, поднимающейся все выше с каждым днем за ледяной преградой Стены. С сомкнутыми на спине Джона руками, с ногами, охватившими его бедра, с колотящимся в ушах сердцем, смешав кровь со своим братом, который все еще в ней, ней… Она знает, что так не может быть, что через миг он пошевелится и снова отнимет у нее свое тепло, свою тяжесть и хриплое дыхание, знает, что мечты никогда еще не приводили ее ни к чему хорошему, и что все на свете – и самое ужасное, и самое лучшее – конечно, но ей хочется хотя бы ненадолго притвориться, поэтому она гладит своего брата по спине, по плечам, кладет ладони на его виски и спрашивает: - Ты будешь со мной всегда? И верит, что нежное прикосновение, которое он оставляет на ее губах, означает - «да».