Дар

      Хован проснулся вечером от шума на первом этаже. Кто-то ходил туда-сюда и стучал стульями. Поднявшись с постели, он оделся, взял свой топор, и хотел ещё надеть медвежью накидку, однако быстро понял, что она ему будет лишь мешать. Напоследок бросив быстрый взгляд на спящего Ларина, разбойник вышел из спальни, стараясь по возможности не шуметь и держать топор наготове.       Спустившись на первый этаж, он встал у стены и уже приготовился нанести удар, как вдруг незваные гости вновь заговорили, и он облегчённой вздохнул. Выйдя из-за угла, с упрёком посмотрел на своих друзей, сидевших за столом. Черников махнул ему рукой, в знак приветствия, а Кузьма приподнял кружку с вином.       — И что вы тут делаете? — Хован положил топор на комод, а сам сел за стол, недовольно глядя на товарищей.       — Мы, дорогой Глава, пришли к тебе с интересной вестью. И то, что ты встречаешь нас с оружием в руках, не самая лучшая благодарность, — Кузьма, уже изрядно выпивший, состроил важный вид.       — Если бы вы хотя бы предупредили, что придёте, а то я уже всерьёз собирался вас прибить, — разбойник немного остыл и теперь уже принял из рук Кузьмы вино.       — Ну, дело не терпит отлагательств, — начал стратег, сложил руки на столе. — Дело в том, что мы выяснили что за шайка обитает в городе и кто её главарь. Они обитают в северных районах города. Воры, вруны, обманщики, постановщики — вот кто обитает среди них. Разбойники устраивают по всему городу постановочные спектакли, чтобы обычные люди верили и отдавали им свои деньги. В основном, это что-то небольшое, вроде кражи с помощью «несчастной девицы в беде» или «калека», который нуждается в помощи. Но когда такое происходит каждый день и по всему городу, начинаются недовольства и даже страх. Конечно, рядовые разбойники этой шайки не раз попадались на обмане, за что были избиты толпой или повешены на площади. Однако их главарю и приближённым постоянно удаётся выкручиваться за счёт своих связей. Никто не знает как, но до сих пор эта шайка орудует в городе, хотя уже не раз было объявлено, кто эти люди и что им нельзя верить. Хотя, несомненно, страже никто не верит, а для тех жителей, кто пытается говорить об обмане на площадях и в тавернах, у Главы есть наёмники, способные заткнуть рот самыми разными способами.       — Да уж… ну и дела творятся, — Хован запустил руку привычным жестом в кудри.       — Так это ещё не всё, — Кузьма почесал бороду и, хмыкнув, начал: — Оказывается, что в округе появилась ещё одна шайка. Один аристократишка породил сыночка, которому надоело мирно сидеть в своём доме и слушать заботливых родителей. Он организовал отряд из таких же, как он, маменькиных сынков, поселился в лесу и стал жить там. Мама с папой, пытаясь ему помочь, отправили сынку золото и табун отборных лошадей. Однако мальчишка обернул это в свою сторону, став торговать жеребцами вне закона. Так что от него нам не проблема, а выгода. Ведь у нас лошадей поубавилось после последней вылазки.       — Отлично. Тогда отправьте нашего человека этому мальчишке. И ещё вопрос: люди кого из них тогда угрожали мне у храма?       — Это были люди из северной части города, разбойники Афони Шептуна. Он не любит конкурентов, а по тебе сразу видно, что ты не нищий. Но не в этом соль: Соболю мы, оказывается, тоже навредили, когда захватили оплату одного дворянина за его коней где-то с неделю назад. И вряд ли он теперь согласится на торговлю. — Хован опустил голову, на минуты задумываясь над ситуацией. В голову лезли все мысли сразу, но таки удалось сформировать их в два плана, которые он тут же озвучил:       — Соболю пошлите гонца с выгодным предложением и с обещанием возместить ущерб. А к Афоне отправьте отряд наших людей. Пусть объяснят ему, что бывает с теми, кто переходит нам дорогу.       — Хорошо, — Кузьма кивнул. — Значит, я сейчас собираю людей, а Черников с Настасьей приготовят всё необходимое. Гонца пошлём утром вместе с парой людей для надёжности. С этими обманщиками из города надо всё решить, как можно скорее, так что завтра мы выезжаем. Во-от. И ты едешь с нами, кстати.       На этом разговоры о делах закончились и как-то сами собой перетекли на Ларина. Хован сказал друзьям правду, при этом даже не задумываясь пока, как он будет это осуществлять. Однако цель «Сделать Ларина податливой шлюхой» должна быть выполнена, при чём за эту ночь. Потому после того, как тема об «Уткине» была наконец завершена, друзья условились о времени выхода отряда и разошлись по своим делам. А напоследок Хован попросил своего стратега задержаться и поговорить:       — У тебя ещё есть то масло, которое ты мне тогда давал? — сразу перешёл к делу главарь.       — Да, но… ты действительно хочешь доставить ему удовольствие? — лысый внимательно взглянул в серые глаза.       — Ну, я попытаюсь. Но если эта сука будет сопротивляться или что-нибудь такое выкинет — за себя не ручаюсь, понятно? — Хован наставил на друга палец, будто тот мог возразить.       — Ладно-ладно. Меня это не трогает. Но раз ты решительно за всё это взялся, то я кроме того масла тебе кое-что ещё пришлю. Жди здесь пока — я мальчишек со двора попрошу принести.       Глава кивнул, взял кружку с вином и сел обратно за стол.       Посыльный мальчуган прибежал где-то через полчаса, однако к тому времени главарь успел обдумать сразу два вопроса. И первый вопрос, возникший в голове: почему у него появилось это странное желание заполучить Ларина? Ведь Кузьма прав, у него уже есть подчинение графа и он может делать с ним что хочет. Но всё-таки хотелось чего-то другого. Хотелось, чтобы Ларин прыгал на нём, как портовая шлюха. Хотелось слышать стоны из грязного рта Дмитрия. Хотелось… разбойник сам особо не понимал, чего именно ему хотелось. Но желание было. И сильное.       Он быстро тряхнул головой, будто это могло помочь, и задал себе второй вопрос: почему он последнее время так относится к Дмитрию? Ведь тот был и остаётся его врагом. Однако у Хована всё чаще возникает это странное чувство в животе и ураган внутри. А это уже не похоже на отношения к врагу. И хотя ярость и ненависть никуда не делись, всё равно Глава бандитов чувствовал: что-то не так. И опять же не мог понять, что именно. «Быть может, эта ночь всё и решит» — подумал напоследок разбойник, увидев бегущего к нему паренька.       Забрав два пузырька, завёрнутые в тряпицы, он в награду дал мальчишке глотнуть вина, а сам пошёл наверх, на ходу разворачивая первый пузырёк. Это оказалось уже знакомое масло, которое он тут же сунул за пазуху. А вот во втором флаконе оказалась какая-та перемолотая трава, прочно закупоренная и завёрнутая ещё одну тряпицу. Хован сразу понял, что флакон можно будет открыть только в комнате, потому убрал и его.       Перед тем, как открыть дверь в спальню, разбойник почему-то затормозил на секунды. «Надо было тоже глотнуть вина» — решил для себя Глава, но что-то исправлять было уже поздно. Он толкнул дверь и решительно вошёл внутрь.       В спальне была гробовая тишина. Лишь ветер свистел за окном. Хован тихо подошёл к постели, где накрытый с головой одеялом спал Ларин, и резким движением руки сдёрнул мешающуюся тряпку. Вместо тела графа там оказалась куча подушек, и только тут главарь бандитов понял, что кроме ветра должен был ещё слышать дыхание мужчины. А теперь оно было слышно за спиной. В жалких сантиметрах от уха разбойника. Прямо за его спиной.       — Доброй ночи, — прошептал картавый голос с улыбкой. — Хован попытался развернуться, но почувствовал уже знакомое чувство лезвия у горла. Дмитрий успел одеться и теперь сверкал в темноте своим взором.       — Что, Уткин, повторяемся? Прошлый урок не усвоил? — попытался съязвить разбойник, за что тут же получил маленький надрез на шее.       — Нет, я усвоил урок, — прошептал Ларин, резким движением развернув к себе Хована и толкнув того; да так, что тот упал на постель. — И очень хорошо усвоил. Так что, «Великий Бочонок Вина», — граф наклонился к бандиту ближе и выплюнул: — бойся.       Всё ещё держа нож наготове, Дмитрий подошёл ещё ближе. Почему-то у главаря разбойников не появилось даже мысли толкнуть или убить ножом, спрятанным под подушкой. Вместо этого он сидел на кровати и завороженно смотрел на бешеное озорство в глазах Ларина. Тот расстегнул ворот рубашки, засучил рукава (а может, отрезал: в темноте видно плохо), и самое главное — причесал волосы назад. И это чувство, что перед ним полноценный враг, а не раб или послушная шлюха добавила внутрь Хована ещё больше огня; да так, что он наконец очнулся и теперь, широко улыбаясь, насмешливо смотрел на глаза цвета коры молодой.       — Чего бояться? Псевдоартистократа, не умеющего ни драться, ни защищаться? — разбойник встал с кровати и свысока посмотрел на врага. — Уткин, у тебя шансов против меня, как у дикой утки против гончей, — он приблизился ещё ближе и крепко схватил руку с ножом. — Именно поэтому ты даже возразить мне не можешь. Потому что ты слаб и прекрасно знаешь это.       — Ошибаешься, — прошептал прямо в лицо граф.       — Ну так докажи это. Докажи, что всё такой же сильный и независимый правитель; что можешь сдерживать свои эмоции и управлять своим телом; что остался неприступным графом из рода Лариных.       На удивление Хована, его провокации сработали, и Дмитрий хоть и щурил глаза с долей подозрения, но в них уже мелькал интерес.       План разбойника формировался на ходу, и пока даже сам Хован плохо понимал, на что идёт. Однако судя по реакции графа, он всё делал правильно. Дожидаться ответа было бессмысленно, потому главарь бандитов опустил руку Ларина с зажатым в ней ножом и попытался вести мирные переговоры:       — Вот тебе мои условия: ты выдержишь всё, что я с тобой сделаю, при этом ни разу не застонав и не проявив каких-либо ответных чувств.       — Ответных чувств — это дрожи и наслаждения от твоих грязных рук? — Дмитрий поднял свои глаза, которые сейчас стали болотного цвета от раздумий в его голове, или дело было в освещении.       — Что-то вроде этого, Уткин. Если выдержишь, завтра утром я прикажу отпустить тебя, а мои люди забудут, что ты когда-либо был здесь. Если нет — останешься, будешь вести себя, как покорённая шлюха и каждый вечер будешь добровольно ходить со мной к костру, — Глава разбойников скривил губы в улыбке: — Ну так что, согласен?       Секунду подумав, граф выдернул руку из пальцев разбойника, а затем спокойно положил нож на прикроватную тумбочку и с деловым взглядом посмотрел на главаря бандитов:       — Согласен, но с дополнительным условием. Если я не проявлю даже намёка на чувство наслаждения от твоих выходок и не изольюсь до конца, то ты при своих людях назовёшь меня моим истинным именем, признаешь своё поражение и отправишь меня домой в сопровождении своих людей, которым прикажешь охранять меня до самого поместья, слушаясь всех моих приказаний, — Ларин посмотрел на грозовые тучи в глазах Главы и, усмехнувшись, закончил: — Согласен на такое?       — Согласен, — почти не думая ответил Хован, уверенный в своих силах и знающий, что сейчас Дмитрием движет лишь его гордыня, а не разум. — Чем клянёшься, что исполнишь?       — Честью рода Лариных, — привычно ответил граф. — А ты?       — Честью. Своей собственной честью, которая почище, чем у некоторых, — Хован улыбнулся ещё шире злому огоньку в глазах напротив.       — Тогда договор заключён, — Ларин протянул руку вперёд, и Хован, почти уже не раздумывая, пожал её.       Их глаза сверкнули на мгновение, и противники разошлись по двум сторонам комнаты; Ларин сел на кровать, а Хован пошёл к столу и незаметно поставил туда флакон с травами, аккуратно открыв его. Повернувшись обратно, разбойник столкнулся с леденящим взглядом графа. Тот статуей сидел на кровати, сложив руки на груди, но во взгляде было столько эмоций, что Глава на секунду даже захлебнулся в них. А очнувшись, он лишь усмехнулся и пошёл ближе. Честно говоря, Хован понятия не имел, как сделать так, чтобы его план исполнился. И сейчас ему очень не хватало кружки вина, но он пообещал себе (а ещё Черникову) не пить сегодня и взглянуть на врага трезвым взглядом. Так что он рассеял все мысли и просто стал делать то, что шло на ум.       — Ну что, Уткин, готов к испытанию? — главарь бандитов расплылся в улыбке. — Или уже испугался?       — Я боюсь разве что того, что кто-то не сдержит слово, — Ларин стрельнул взглядом в надвигающегося разбойника.       — Об этом не слишком беспокойся, я своё слово сдержу, — Хован нагнулся над мужчиной, заглядывая ещё глубже в зелёно-карие глаза. — Может, тебе вина?       — Иди ты к черту со своим вином, — прошипел, как кошка, Дмитрий.       От этой нахальной фразы что-то внутри Главы перемкнуло и он, усмехнувшись, звериным рывком впился в губы графа, тем самым опрокинув его на кровать. Тот замер и даже закрыл глаза, до конца обратившись в холодную статую под горячими руками Хована, которые отдельно от хозяина бродили по телу Ларина. Когда разбойнику надоело целовать каменные губы, его язык перешёл на шею, ключицы, плечи, порой меняясь местами с зубами, а руками мужчина обхватил ягодицы, сжимая пальцы до синяков.       — Тебе нравится, когда с тобой обращаются так? — выдохнул Хован. — Нравится чувствовать боль, унижение и всё равно оставаться ледяной сволочью?       Граф приоткрыл веки и посмотрел на разбойника почти чёрными глазами с зелёным оттенком. Разомкнув губы, он хотел что-то сказать, но из-за рта вырвался лишь выдох. Главарь бандитов вдруг почувствовал, что трава действует; что тело Дмитрия потихоньку начинает оживать, да и его собственное тело наливается возбуждением. Он, бешено улыбаясь, переместил одну руку на пах Ларина, сжав вставшую плоть сквозь ткань штанов и тем самым вырвав ещё один вздох из раскрасневшихся губ графа.       — Да ты возбудился, Уткин! — весело воскликнул Глава, а затем наклонился к уху Дмитрия и шепнул: — Я был прав. Ты та ещё шлюшка.       Ларин лишь запрокинул голову, начиная дышать ещё более рвано. Под пальцами Хована пробежали крошечные мурашки, вызывая желание поймать их губами. Но вместо этого, разбойник стянул с пленника штаны и обхватил шершавыми пальцами плоть графа. Дмитрий выгнулся назад до хруста в хребте и, не выдержав пытки, руками попытался убрать ладони разбойника от своего тела. Тот в мгновение перехватил и убрал их за голову Ларина.       — Что такое, Димка, не нравится быть бревном? — со смехом прохрипел главарь бандитов.       Граф стрельнул бешеным взглядом в разбойника, не переставая вырываться. Хован лишь усмехнулся и продолжил ласкать член Дмитрия, дразня и наслаждаясь реакцией. Сквозь сжатые челюсти Ларина вырывался задушенный и тихий стон, который не был пропущен мимо ушей Хована.       — О, Уткин, дорогуша, что я слышу? Мы, наконец, соизволили проявить признаки своей слабости? — с притворной лаской и удивлением произнёс разбойник.       Дмитрий, не выдержав унижения, рывком попытался ударить коленом в живот, но Хован вовремя увернулся и окончательно прижал своим весом Ларина к постели. Рука Хована плавно передвигалась от паха мужчины до его груди и обратно, как бы дразня и играя. Решив, что пора перейти к самому главному блюду, главарь разбойников достал из-за пазухи приготовленный флакон с маслом и торжественно показал его графу.       — Ну, что, готов? — с удовлетворением Хован заметил, как расширились глаза Дмитрия при взгляда на пузырёк — Ви-ижу, что готов.       Разбойник окунул палец в масло и, не разрывая взгляда, аккуратно ввёл его в Ларина. Тот сквозь зубы зашипел от боли и запрокинул голову. А главарь бандитов вдруг вспомнил, о том что хотел, чтобы Дмитрию эта ночь понравилась, потому попытался успокоить того и отвлечь.       — Эй, Уткин, ты же вроде хотел быть таким холодным и не показывать эмоций. Боль — это эмоция, Дима. Ты проигрываешь. Возьми себя в руки, а то с тобой не интересно даже играть.       Как ни странно, это подействовало. Ларин сомкнул губы и попытался не издавать больше звуков, пока Хован облил маслом руку и засунул второй палец. Внутри графа было очень и очень узко, и понадобилось усилие, чтобы добавить туда и третий палец. Однако зажмуренные глаза графа и ощущение растягивающихся и опять сжимающихся мышц того стоило. Хован уже мало что соображал от возбуждения и натянутой струны внутри, потому сам бы смог объяснить, почему потянулся к тонким губам Дмитрия и попытался отвлечь мужчину поцелуями и покусыванием. Но и сам Ларин, похоже, пребывал в подобном состоянии, потому как неожиданно стал отвечать на поцелуй, задыхаясь и постанывая.       Похоже оба вдруг забыли о споре потому как, когда Хован убрал пальцы и медленно ввёл член, Дмитрий выгнулся от боли, но не стал кричать, а заскулил, вжимаясь в плечо врага. Руки графа давно уже были освобождены, дверь открыта, он мог бежать. Однако, судя по его глазам и пока еле слышным стонам, Ларин забыл обо всём. «Наверное, это действие травы» — подумал Хован, понимая, что и сам получает нешуточное удовольствие от происходящего. И если в первый их раз оно было сумасшедшим и основалось на том, что Ларин испытывал боль и унижение, то сейчас мужчины забыли обо всём, что происходило раньше этого самого мгновения и дальше этой самой кровати. Увеличивая ритм движения и слыша тихие, а затем по нарастающей, стоны Дмитрия, главарь бандитов чувствовал сумасшествие и нереальность того, что происходит. Граф Ларин выгибался под ним, как портовая девка, и стонал, казалось, на весь лагерь. «Такого не могло быть в реальности… это сон… это иллюзия… это действие травы…» — мысли в голове Главы разбойников путались, и он быстро забросил решение собрать их.       Вколачиваясь в тело Дмитрия, он целовал того везде, где мог достать: плечи, ключицы, скулы, щёки, губы, шею, грудь, живот. Да и сам граф не отставал, отвечая и тихо моля о продолжении севшим голосом. Ощущения податливого тела снизу, стонущего и готового сожрать тебя, заставило открыть глаза и посмотреть на Ларина. Волосы пленника растрепались, из приоткрытых век выглядывали черные глаза с тонкой зелёной полосой по краями, на фоне красного лица и кровоточащих губ. И увидев мутным взором это, Хован почувствовал сносящую все мысли на своём пути волну экстаза по телу и излился прямо вовнутрь Дмитрия. Голову заполнила пустота и легкость, а тело — блаженство. Разбойник упал на пленника, глубоко дыша и пытаясь придти в себя.       Вдруг, заметив, что его «покорная шлюха» всё ещё под напряжением, Хован сделал то, что не повторил бы больше никогда в жизни — он спустился ниже и вобрал головку члена в рот, обводя языком уздечку и причмокивая губами. Вкус оказался довольно странным и солоноватым, но от новых ощущений внутри вновь всё скрутило. Вбирая глубже, разбойник прошёлся по животу пальцами, а затем опустил руку вниз и стал помогать себе, гладя основание плоти. И так увлёкся этим непривычным делом, что не уследил за организмом графа и еле успел отстраниться, когда Ларин наконец излился.       Подняв голову и столкнувшись с расслабленным и даже благодарным взглядом, разбойник почувствовал стыд, а за ним и привычную за столько лет злость. Поднявшись, он взял какую-то тряпку и вытерся сначала сам, затем, быстро и всё ещё аккуратно, вытер Ларина.       — Это тебе награда за то, что оказался такой податливой шлюхой, мразь, — полностью севшим голосом прошипел оправдание Хован.       Упав обратно на кровать, он затащил ослабшее тело Дмитрия на подушки и укрыл их обоих одеялом. Закрыв глаза, он вдруг понял кое-что. «Это всё ещё была игра. Игра, в которой мы оба проиграли и даже не задумались над этим. Завтра я встану рано утром и уеду в этот чёртов поход, а он останется ждать здесь и ненавидеть меня за то, что я принёс ему удовольствие» — главарь разбойников вдруг усмехнулся и едва не захохотал — «Чёрт, никогда больше не буду использовать что-то, эффект чего не знаю. У меня такое же ощущение, как после первого в жизни пира. И даже мысли почти те же были». Глава последний раз улыбнулся и как-то незаметно уснул, положил руку на тело врага и понимая, что когда он приедет, об этом придётся поговорить. Но это будет потом.