Дар

      Ларин очнулся от промозглого холода и свистящего снаружи ветра. Первый вопрос был: «А где в общем-то это снаружи?». Однако дальше обнаружились проблемы похуже. Он лежал по полу, связанный, в какой-то повозке, набитой сундуками, и у него дико болела голова. Ну и ещё слегка напрягало то, что вокруг был слышен непривычный шум. Хотя это был даже не шум, а тихие разговоры, ржание лошадей и шелест листвы деревьев. «Я точно не в лагере» — понял вдруг граф и попытался подняться, чтобы выглянуть наружу. Но когда это почти удалось, на его пути неожиданно появился какой-то воин и, ядовито усмехнувшись, опрокинул Дмитрия назад, из-за чего Ларин больно ударился плечом об деревянный сундук.       Резко дала о себе знать голова, и граф ещё несколько минут пролежал на полу, приходя в себя от сковавшей волны боли. Когда же боль отступила и мужчина открыл глаза, первое, что он увидел, были туманно зелёные глаза, смотревшие на него самодовольно и явно получая удовольствие от положения графа.       — Доброе утро, мой хороший, — плеснул сарказмом торговец. — Я надеюсь, что тебя не сильно трясло?       Граф сел, холодным взглядом осмотрев гостя.       — Не ждал, что ты придёшь. Думал, опять пришлёшь своих верзил, — Ларин презрительно осмотрел походный костюм торговца — Не боишься, что испорчу тебе костюмчик?       — Не успеешь, — Соболь кивнул на стражников, стоявших снаружи. — А что, Ховану много их испортил, пока был его подстилкой?       — Ну, Хован по крайне мере меня не боялся, — Дмитрий в открытую усмехнулся. — Ты же, как я посмотрю, за маской своей самоуверенности, дрожишь от страха. Не волнуйся, я люблю грызунов, у меня даже когда-то мышь жила в поместье… правда потом я метко кинул в неё нож и её там больше не было.       — Ох, я вижу ты просто обожаешь себя… и своего бывшего хозяина. Что, неужели правда, что рабы влюбляются в своих мучителей?       — Ох, Колька, неужто ты ревнуешь? Не волнуйся, никого из вас не ждёт такая участь. Ведь для этого надо быть мучителем, а не капризным ребёнком.       — А твой бывший пьяница-хозяин, хочешь сказать, был таковым?       — Ну, он воин и предводитель, а не жополиз-обманщик, ворующий людей и думающий, что ему ничего не будет.       В глазах предводителя торговцев сверкнула злость, а на губах графа ухмылка стала ещё шире.       — Ну, теперь ты моё и ничего с этим не поделаешь, — попытался вернуть положение парень.       — Украденная вещь не становится твоей, Соболь, запомни наконец. И уверяю тебя, скоро головы твоих людей и твоя взлетят над этой поляной, — сам не поняв почему, Ларин гордо улыбнулся, представляя как за ним приедут разбойники.        Внезапно взгляд торговца изменился, и он злорадно ухмыльнулся:       — А кто тебе сказал, что за тобой кто-то приедет? — Соболь наклонился к самому лицу графа — Дима, открою тебе секрет: я не украл тебя. Хован обменял тебя на одно очень дорогое и редкое кольцо, так что теперь ты моя собственность и никому ты нахер не нужен, кроме меня, Ла-рин.       Заметив, как на мгновение в глазах Дмитрия мелькнула растерянность, Соболь хмыкнул, но граф тут же вернул себе лицо, зло усмехаясь. Разогнувшись, предводитель торговцев взял с одного из сундуков какую-то тряпку и со сладкой улыбкой завязал её вокруг рта Ларина.       — Я сниму это неудобство, как только ты согласишься поговорить мирно. Жду твоего зова, как Хован своё вино.       Посмотрев в глаза, ставшие тёмно-карими от бушующей бури, Соболь ещё раз скривил губы в улыбке и вышел из повозки, махнув стражникам. Когда дверь за парнем закрылась и задвинулся затвор, Дмитрий выдохнул и замер взглядом на стене, не чувствуя ударов собственного сердца. Казалось, весь мир замер. Он не верил, что такое возможно. «Соболь врет. Как обычно, впрочем. Этот ядовитый змей всегда врёт. Ведь не похоже это на Главу бандитов. Он бы похвастался таким всем и каждому, что продал меня как шлюху. Не мог Хован вот так запросто продать за какое-то колечко, да ещё и тайно. Не верю… такого не может быть, я уверен. Да и забрали меня как-то странно, будто похитили» — рассуждал про себя Ларин, смотря в небольшую расщелину на ночное небо, тут же перенаправив мысли в другую сторону — «Однако другие обстоятельства говорят об обратном. Хована вызвали к этому торгашу, затем пришли эти верзилы и спокойно вынесли меня из лагеря. И, судя по всему, им никто не помешал, никто не поднял тревогу…».       Внезапно последняя мысль будто дала пощёчину. Нет и не будет никакой погони, иначе бы они давно были здесь. Всё правильно. Соболь прав. Его продали, как раба, кем он в глазах разбойников и являлся. И вместо неверия пришёл гнев.       Чёрный, терзающий изнутри, гнев на самого себя. «Как я мог поверить, что он приедет за мной? Он ведь жирная пьянь, он за деньги и родную мать продаст, не то что какого-то там меня!» — понимал потихоньку граф, — «Да как я вообще мог поверить ему?! Наивный идиот! Дурак, поверивший в благородство разбойника!       Превратился в шлюху разбойника, скатился ниже некуда, отдал всего себя и думал, что нужен ему. Размазня!». Ларин рывком перевернулся на другой бок и посмотрел на запертый сундук, который видел до этого в лагере. Это было оружие воинов Соболя. И сам не поняв как, разум мужчины переместился в разбойничий лагерь, а затем и на самого главарю разбойников. Чернота внутри стала наполнятся алым цветом и гнев тоже стал алым.       Алый гнев, уничтожающий всё благоразумие на своём пути. Гнев на Хована. «Как он мог? И за что? За кольцо? За какое-то дешёвое кольцо?! Тварь! Сука продажная! А ещё говорил «моя собственность»! Собственность не продают, мразь! — кричал внутри себя Дмитрий, что есть мочи — «И как нежно он целовал меня, жирная чернь! Прям как вещь, которую продал и берёт в руки последний раз…» С последней мыслью гнев переполнил его и стал переливаться. От безысходности, граф со всей силы ударил босой ногой близ стоящий сундук несколько раз, пока нога не онемела от боли. И лишь тогда он повернулся на спину и уставился пустым взглядом в потолок. Злая ухмылка скользнула по губам. «Ну не мог он… ведь не мог же, правда?». Глаза закрылись сами и мысли унесли его в страну Грёз.       В ту ночь Дмитрию снилось что-то странное и ужасное. Неясные руки, терзающие его тело… смутные голоса… смеющееся лицо Соболя из темноты… его противно-сладкий голос: «Я же говорил, он не придет. Теперь ты мой»… пьяный смех… звуки боя… крики. Ларин подскочил в холодном поту и с ужасом обнаружил на глазах слёзы. Быстро смахнув их, он прислушался. Похоже, последнее ему не приснилось. Снаружи действительно шёл бой. Был слышен звон мечей и крики людей. Вот кто-то застонал слева от повозки, вот чьё-то тело упало прямо около дверей, вот кто-то выбил дверь и на пороге появился никто иной как Хован. Его лицо было искажено бешеной улыбкой, глаза сверкали в алом рассвете, казавшиеся кровавыми, а сам разбойник был почти весь в чужой крови. Дмитрий почувствовал как изнутри его наполняет ярость и злость на «этого жирного предателя» и вложил все свои чувства во взгляд, однако где-то глубоко внутри вновь поскреблась надежда на то, что его не продали и Соболь врёт, но граф убил её быстрее, чем она стала ощутима. «Он просто жадный и сначала продал меня, а затем решил вернуть насильственным путём. А может, у них тут вообще сговор или спор. Чёрт их знает, этих мразей!»       Хован то ли не заметил взгляда Дмитрия, то ли уже привык, потому что он, что-то съязвив, поднял его и вытолкнул на улицу, тут же передав своему верному псу. Кузьма одарил его насмешливо-презрительным взглядом, прошептал: «Нашёлся наконец» и повернулся в сторону разговора главаря разбойников и предводителя торговцев. И на протяжении разговора двух предводителей внутри Ларина бросилась откуда-то взявшаяся надежда и вера Ховану и холодный разум и здравомыслие, которому его научила жизнь. И когда под конец Дмитрий чуть больше склонился к вере, он быстро понял: главарь разбойников неизменен. Как только граф хоть немного потеплел к бандиту, тот решил тут же это уничтожить, да ещё и подмигнул напоследок. И тот поход с кляпом во рту и привязанным к лошади вновь заставил Ларина возненавидеть Хована сильней, чем прежде. Хотя, казалось, это уже было невозможно.       Когда они приехали, Дмитрий про себя понял, что упадёт прямо здесь и сейчас. Однако, назло всей этой «пьяни», он продолжал стоять, мысленно бранясь при этом на всех и каждого, а особенно, на главаря разбойников. И когда с него наконец сняли кляп, он был готов высказать всё, что думает о Ховане и степени прозрачности его ума, но пленника вдруг потянуло в сон, и дальше была лишь тёплая темнота.       Частично проснулся он на кровати Хована оттого, что снизу хлопнула дверь, и кто-то стал уже более осторожно подниматься по лестнице на второй этаж. По шагам поняв, кто идёт, Ларин принял максимально естественное выражение лица и закрыл глаза. Как раз в это мгновение в спальню зашёл разбойник и, поставив кувшин, начал что-то говорить.       К великому счастью (или сожалению) Дмитрий услышал каждое слово его «чувственной» речи и, когда дверь за Главой лагеря захлопнулась, граф распахнул глаза и уставился в пустоту. «Что это сейчас было? О чем он? Стал неприкасаемой и дорогой ценностью? Не может без меня? В каком это смысле, Хован? Это ты без своего вина ни дня прожить не можешь, я-то тут при чём. Ты в меня что, влюбился? Хотя, этот мог… Да нет, бред городского сумасшедшего! Такие люди даже значения этого слова не знают. Просто сделка получилась невыгодная, да? Ты вернул меня только потому, что не над кем издеваться и тебе было жаль своих денег?» — Ларин усмехнулся — «Это похоже на Хована. Однако зачем тогда эти глупые речи? Тем более, он наверняка даже не предполагал, что я его слышу. Хм-м-м… Ладно, об этом надо будет подумать ещё раз, но позже. По крайне мере, когда у меня будут на это силы». И его вновь сморила темнота.       Утро наступило для Дмитрия днём. За распахнутым окном вовсю уже шумел лагерь, ржали лошади, кто-то громко отдавал приказы к выезду.       Заинтересовавшись последним, Ларин встал с кровати и подошёл к окну. Встав на табурет, он посмотрел вниз и увидел Главу бандитов при всём вооружении и таких же разбойников. Отряд был из где-то пятнадцати человек, в основном молодые воины. «Судя по всему, они собрались на охоту, так что вернутся сегодня вечером» — рассудил граф, — «так что у меня есть время обдумать всё, что узнал».       В тот момент, когда он спустился со стула, в спальню зашёл Кузьма. Он с усмешкой осмотрел на так и не переодевшегося Ларина и, оперевшись на косяк, задал всего один вопрос:       — Слушай, Ларин, а вам самим не надоело?       — Ты это о чём?       — Не притворяйся глупым, — Кузьма вздохнул. — Я не собираюсь говорить с тобой о человеческих чувствах, так как ты всё равно ничего не поймёшь, однако один человек, который является и моим, и твоим другом, попросил поговорить с тобой и кое-что тебе рассказать. Кое-что, о чём знает весь лагерь и вы сами, просто признать этого не хотите.       Головорез посмотрел в преобразившийся взгляд и уже без улыбки продолжил наставление:       — Дмитрий Ларин, я знаю тебя много лет, дольше, чем Хован и тем более Юлик, потому прошу: включи наконец свой хладнокровный скептицизм, о котором в твоём графстве ходят легенды, и подумай над сложившейся ситуаций, посмотрев на неё со стороны, как не участник данного конфликта. Примени свою чёртову критику и, может, тогда ты поймёшь, что происходит. А пока я скажу тебе одну вещь, которую знаю про своего друга и твоего врага: Хован никогда прежде не дорожил так своими пленниками. Ты знаешь, что он разделяет всех людей на три группы: друзья, враги и никто? Наверняка слышал. Так вот пленники — это что-то между вторым и третьим, а значит, их убивают или продают, как только они станут ненужными. Когда ты появился здесь, наш Глава чётко заявил: «Я сделаю его шлюхой и уничтожу». И хотя последнего он не сказал вслух, но это было само собой. И потому, когда вчера тебя забрали эти торгаши, то все были уверены, что так и надо, и что Хован просто избавился от использованной вещи. Однако он собрал самый опасный отряд, погнался за тобой и забрал. Он никому в этом не признается, но ты самая большая его ценность.       — Ты ошибаешься, — ледяным голосом проговорил Ларин, смотря исподлобья на разбойника. — Да, я ценность твоего главаря. Да, он забрал меня у Соболя. Но я ценность не в том смысле, в котором это хочешь преподнести ты. Хован забрал меня лишь потому, что я ценный пленник и много стою. За меня в тяжёлое время можно будет потребовать выкуп. Уверяю, он перестанет дорожить мной, как только ваши погребы наполнятся вином, а сундуки монетами. Он готов сделать всё ради денег и славы. Он ненавидит меня и это взаимно.       Кузьма долго смотрел на графа, а затем горько усмехнулся:       — Ты прав, но только в одном: это взаимно. Подумай, Дима. Просто воспользуйся своим умом и подумай.       А затем разбойник вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.       И Ларин подумал. В голове графа было даже слишком много мыслей и большая часть из них была нелестной в сторону лучшего друга главаря разбойников. Однако доля истины в словах старого знакомого была. Решив всё же попробовать последовать совету, Ларин хорошенько сконцентрировался, сел по-турецки на кровать и, взяв укулеле, стал играть мелодию, которая сама пришла на ум, тем самым загоняя себя в некий транс. Он вспомнил все моменты, все разговоры, всё, что произошло с ним за это время. Вспомнил ту поездку, с которой всё началось; тот пир, что изменил его жизнь; ту яркую искру между ними на пиру; тот бешеный поцелуй в клетке; то предложение разбойника и обещание, которое он сдержал: граф принадлежал целиком и полностью Главе лагеря. Признав последнее и усмирив гордыню, Дмитрий продолжил. Он вспомнил свой побег с мальчишкой Юликом; ту ненависть, с которой Хован смотрел на них; то наказание, которое шрамом осталось на теле Ларина; тот утренний разговор и попытку бандита извиниться; те слова, что они сказали друг другу и которые были своеобразным обещанием ненависти. Внутри графа вновь вспыхнула ярость и ненависть, притухшая за эти дни и обернувшаяся чем-то иным… но это уже прошло. Дмитрий вновь сосредоточился на прошлом. Мужчина вспомнил дни, когда Хован следовал своему глупому плану и делал разные странности. Вспомнил, как стоял на коленях и просил прощения, чтобы спасти жизнь парнишки; как следующим утром разбойник принёс ему завтрак и его странные перемены настроения; как стратег Хована принёс графу его любимую укулеле, на которой он сейчас играл; как он нагим купался в ручье и что это оказалось древним обрядом, поменявшим его сущность для местных жителей; как он проснулся в очень удачное время и, сидя на лестнице, услышал планы Главы разбойников. А затем он вспомнил ту самую ночь, когда всё изменилось; то испытание, которое он провалил и ту самую неделю без своего врага. Внутри Дмитрия была самая настоящая буря, и это была уже ненависть. Вдруг Ларин понял, что в какой-то мере Кузьма прав. Они давно перестали быть обычными врагами, и это было уже нечто другое.       Вспоминать последующие два дня не было смысла. Они и так отпечатались в памяти Дмитрия навсегда. Вместо этого граф открыл глаза и поднялся с кровати, подойдя к шкафу. Раскрыв его, он обыскал там всё, но не нашёл, что искал. Тогда Ларин быстрым шагом спустился вниз и от удивления замер на последней ступеньке. За столом сидели трое разбойников, ещё двое стояли у дверей. При появлении графа, они все подорвались и обнажили оружие. Ларин поднял руки и кивком показал на письменный стол:       — Я хочу взять пергамент, чернила и перо. Можно? — с насмешкой спросил граф.        Ему кивнули, однако самому идти не дали. Один из тех, что сидел за столом поднялся и, взяв с письменного стола всё необходимое, отдал это пленнику. «Видимо, Хован оставил не самых тупых из своих людей. Они хотя бы знают, что такое пергамент и для чего он нужен». Молча поднявшись обратно в спальню, Ларин выложил все письменные принадлежности и всё-таки не удержался выглянуть за окно. Как он и полагал, внизу стояла стража и наверняка у балкона было то же самое. Усмехнувшись сообразительности своего разбойника, он сел за стол, разложил пергамент, окунул перо в чернила и стал писать. Слова сами лезли в голову, строчка шла за строчкой, рифма появлялась на ходу. И всё это время он вновь и вновь пропускал сквозь себя те чувства и воспоминания, пропитывая ими получающуюся песню и её слова.       Когда за окном стемнело, Дмитрий наконец разогнулся и посмотрел на несколько исписанных листов. Два из них были исчёрканы и кое-где даже были кляксы от капель, упавших с пера. Всё-таки написание песни шло не настолько хорошо, как казалось. Однако вот она, лежала перед ним и её содержание было признанием. Признанием, которое никогда не будет услышано, но должно было быть сказано. Ларин взял пергамент, сел на кровать, положил текст рядом, а вместо него взял укулеле. Начав играть, он понял, что это тот самый ритм, который сопровождал его весь день и ввёл его в транс. Граф посмотрел на лист, хотя уже знал слова наизусть, и начал петь почти равнодушно, будто смирившись: Мы снисхожденья друг от друга не ждем — Вино полночное приправлено виной, Но я не стану сожалеть ни о чем: Мой бой проигран — но проигран все ж не мной! Карты скинуты и выверен итог: Вам — победу, а мне — считать потери; Память горькая нажала на курок, Ветер зимний захлопнул в осень двери…       Чувствуя как изнутри всё вновь наполняется чувствами, что жгут изнутри, Ларин ускорил ритм и уже с большим напряжением продолжил: Мне исправить невозможно ничего — Мир разбит, и морю отданы осколки; Я — ваш пленник, ну да, в общем, что с того — В сожаленьях до смешного мало толку. Чем дальше дни, подобно чайкам, летят, Тем удивительнее этот странный плен: Я потерял, что только мог потерять — Но обретаю много лучшее взамен! С Вами странно и мучительно-легко — Разум тёмен, а сердце в вихре ветра Закружилось и разбило лёд оков; Я не знаю, как быть — и нет ответа…       Ритм то успокаивался, то вновь наполнялся тем, что было внутри графа. Слова давались до боли тяжело. Они были истиной, которую он скрывал. Ларин вспомнил их разговор в пещере, то как приятно и легко было с главарём бандитов, как нежно разбойник целовал его, как он верил ему и как эта вера оправдалась, и, после небольшой передышки, строчки вновь полились: Кровь моя смеётся долгу вопреки, Дух мой птицей в клетке мечется тревожно: Знали мы, что Юг и Север не свести — Но Излом не знает слов «нельзя» и «можно». И я надеюсь, веру в сердце храня, В один из длинных и стеклянно-звонких дней Прийти туда, где Вы дождетесь меня, Мой враг, что лучше самых преданных друзей! Мне так дорог злой огонь безумных глаз; Срок придет — и мы все своё получим, Только помните — я счастлив встретить Вас, Враг мой, Бешеный — друг мой неразлучный… Что ж, зажженному положено гореть — Мы не знаем, что судьба подбросит вскоре: Даст она кому-то жизнь, кому-то — смерть, Ну, а с вами нас всегда рассудит МОРЕ…       Понимая что написал и спел, граф с яростью заиграл бешеный ритм и несколько раз повторил последние строчки. Но вот последние звуки укулеле застыли в воздухе, Дмитрий уронил голову и опустил руку. Чувство было сродни тому, когда скидываешь со спины мешок и разгибаешься. Ларин отложил инструмент, скинул листок, который залетел куда-то под стол и упал на спину. И вдруг, в образовавшейся тишине он услышал громкое дыхание за приоткрытой дверью. Резко подорвавшись обратно, граф громко спросил:       — Кто там? Выходи!       Его воля тот час была исполнена. Дверь тихонько скрипнула и впустила внутрь хозяина дома. Разбойник широко усмехнулся и как-то странно произнёс:       — Тебе не кажется, что нам надо поговорить?