Дар

      Утром Хована поднял Кузьма. Проклиная его всеми известными ему проклятьями, разбойник всё-таки открыл глаза и посмотрел на друга. Тот прикоснулся пальцем к губам и показал на Дмитрия, что крепко спал рядом. Глава лагеря осторожно убрал с себя одеяло и слез с кровати, идя за головорезом из спальни. И только когда они оказались на первом этаже, Кузьма заговорил:       — Не хочешь съездить на охоту?       — А у нас что, мясо кончилось? — Хован недоверчиво изогнул бровь.       — Нет. Это у тебя мозги закончились. Думаешь, я не вижу, что между тобой и Лариным…       — Уткиным!       -…Уткиным происходит? Да это уже весь лагерь видит! Хован, ты пойми, ты предводитель разбойников, а не герой-любовник. И я тебе, наверное, тайну открою, но рабами, а тем более ненавистными, так не дорожат. Вчера я тебе не рискнул сказать, но сейчас попробую: ты не думал, что ваша ненависть уже переросла себя? Что это уже что-то другое?       — Ты это о чём?       — Хован, ну ты и тупой! Ладно, объясню проще: собирай сейчас отряд, съезди до вечера на охоту, а вернёшься — тогда, надеюсь, ты всё поймёшь. Ты же хотел подумать? Вот поедешь и подумаешь.       — Блядь, а ты не охуел ли мне приказывать?!       — Перестань ломаться как девка! Ты мне доверяешь?       — Да.       — Вот тогда собирайся и езжай на охоту.       Главарь бандитов хотел ещё много чего сказать, но разговор был окончен и Кузьма вышел из дома. Ховану оставалось лишь кивнуть, подумать: «Ладно, что я теряю?», а затем выйти во двор для сбора отряда.       Спустя час они выехали из лагеря. Весь день Хован только и думал, что о вчерашнем, сам не понимая, почему поступил так. Единственное оправдание: и Ларин, и Уткин его собственность. «А собственность надо беречь и никому не отдавать. И тем более, настолько ценную» — заявил в мыслях разбойник и на этом успокоился.       В тот день вся дичь будто вымерла, и отряд вернулся гораздо раньше с небольшими тушками зайцев и одной уткой. Изрядно выпивший и уже приготовив шутку про утку, Хован зашёл в свой дом, кивнул страже, что их патруль закончен, и поднялся по лестнице. И когда он уже почти толкнул приоткрытую дверь, неожиданно полилась музыка, а за ней и странно преобразившийся голос Ларина. Сначала Хован думал, что это очередная «песня для души», однако слова были слишком пропитаны чем-то более интимным. Хотелось смеяться с первых строк, однако Глава лагеря наоборот затих и впал в ступор. Было стыдливое чувство, будто он подслушивает молитву или читает чужое любовное письмо, однако эти строчки предназначались ему и от этого было до дрожи… приятно. На губах мужчины появилась блуждающая улыбка и, оперившись на стену у дверей, он невольно впитывал каждое слово, вдумываясь в смысл.       Услышав очередную строчку, главарь бандитов недоуменно наморщил лоб: «Враг, что лучше друзей… Уткин, да что с тобой? Это похоже на…признание?». Хован запил вином эти строки и наконец погрузился в голос, почти не осознавая, что делает; а затем улыбнулся широко и удовлетворённо.       Но всему приходит конец. Пришёл конец и этой песне. Музыка затихла чуть позже голоса самого «барда» и Хован выдохнул, только сейчас осознав, что задержал дыхание на последних строках. Однако это услышали и прозвучал приказ «Его Светлости». Главарь разбойников расстался со стеной и решительно открыл дверь, широко усмехаясь.       — Тебе не кажется, что нам надо поговорить?       — О чём это, например? — Ларин вытаращил глаза на разбойника.       — Ну, хотя бы о том, что ты в меня влюблён, — ухмылка расплылась по губам разбойника. — Я всё слышал, Уткин. Всю эту прекрасную песнь! «Дорог огонь глаз»! Не знал, что ты способен на такие нежности. Ты и впрямь стал шлюхой. Моей шлюхой.       — Ну, тогда, похоже, влюблённость взаимна, — Ларин повторил ухмылку и сложил руки на груди. — Я всё слышал, Хован. Всю твою речь о том, какая я ценность, и как сильно ты мной дорожишь. Неужели не можешь без меня?! А что же с тобой будет, когда я уйду?       — А кто тебе, блядь, сказал, что куда-либо уйдёшь?!       — А кто мне помешает? Ты? Да тебя напоить хорошенько — и ты будешь лежать на полу, даже не вспомнишь про меня, — Ларин поднялся с кровати. — Твои воины? Как-то они не особо остановили людей Соболя, а их было трое с телом на руках, — Дмитрий сделал несколько шагов к разбойнику. — Или спустишь на меня своих личных дворняг: Кузьму и Черникова? Сомневаюсь, что им хватит хитрости и ума найти меня в большом лесу и что они в общем-то обнаружат мои следы, — граф приблизился вплотную и злобно сверкнул глазами. — Хован, если я действительно захочу, то сбегу хоть сегодня ночью.       — Так чего же не сбежишь? — прошипел сквозь улыбку Глава бандитов, сократив расстояние между лицами до минимума. — Или ты не хочешь?       Дмитрий Ларин набрал воздуха в лёгкие, но тут же выдохнул. Хован же прекрасно знал ответ, но что-то внутри него мешало сказать правду. «Мать его, ты ведь хочешь уйти, Дима. Но не можешь. И мы оба знаем почему. Для меня вроде идеальный расклад. Но эти три дня что-то изменили, ты ведь заметил, да? И пусть все называют меня „самоуверенным кретином“, но…». Бандит оборвал свою мысль и улыбнулся ещё шире, переместив губы на ухо графа:       — Ты влюблён в меня, Дмитрий Ларин. Не отрицай. Я же в ответ скажу одно: ты действительно хорошо ебёшься. Великолепная сучка, умеющая прогибаться как надо. Шлюха, которую я действительно желаю. Да, ты ценность. Но не больше, чем драгоценная шкатулка, что стоит на прикроватном столике. Тебя удобно использовать.       Хован вновь вернулся к глазам Дмитрия и там сверкала злоба, способная снести города. Мысленно кивнув сам себе, он коротко поцеловал губы Ларина и мазнул к уголку. Граф же медленно выдохнул прямо в губы разбойника и вдруг сладко улыбнулся:       — Ну, раз ты так меня желаешь, то давай.       Ларин рывком впился в губы поцелуем и с силой потянул разбойника в сторону кровати. Бешено бродя руками по телам друг друга, они сделали несколько шагов и упали на кровать. Перекатом переместившись на бёдра главаря разбойников, Дмитрий продолжил целовать его, расстёгивая рубаху и стягивая её. И когда губы наконец расстались, граф вновь улыбнулся, но теперь искренне, яростно, сияя зубами и показывая клыки. Нагнувшись и смотря в глаза, Ларин прошептал:       — Как же я тебя ненавижу, мразь!       Поцелуй-укус, резкое движение в сторону головы — и дальше разбойник ничего не помнил.       Очнулся Хован привязанный к кровати по рукам и ногам. Во рту был кляп из, судя по вкусу, его собственных портянок. На самом же разбойнике ничего не было, кроме верёвок и записки, прикрывающей пах. Голова не слабо так болела, но, похоже, удар был не сильным, да и на дворе всё ещё была ночь, значит, проспал он недолго.       Хован попытался освободить руки, но просто не успел этого сделать, так как в спальню неожиданно ворвался Черников, за ним Кузьма и ещё несколько друзей-разбойников. Затормозив у порога, они с ухмылкой осмотрели комнату, где были хаотично разбросаны вещи и оружие, а на столе лежала аккуратно сложенная одежда Уткина. Затем их взгляд наткнулся на Главу и ухмылка стала ещё шире. Тот взглядом высказал всё, что хотел бы им сказать, потому его приближённые поторопились к кровати развязывать друга и дать ему что-нибудь из одежды, лежащей на полу. И как только неловкое положение главаря ушло, мужчины задали единственный вопрос:       — Ты сам его отпустил?       — Ага, как же! А потом попросил привязать меня к кровати и оставить записку вместо штанов! Игры у нас такие! Я вам кто, содомит?! — Все откровенно улыбнулись и вспомнили про записку. Черников поднял лист с пола прочитал:

«Дорогой мой убийца невинных людей и любитель вина и денег. Ты прав, шкатулку действительно удобно использовать, можешь убедиться по своей шишке. Когда ты очнёшься, я буду уже в своём графстве, так что даже не пытайся послать за мной охоту. Желаю, чтобы твои друзья тебя случайно не подвели. Жду их и твою голову на виселице. Места хватит всем До встречи, Хован. И да, передай Кузьме, что в нашем сегодняшнем разговоре я был прав.»

      — Что ты ему наговорил? — Кузьма удивлённо посмотрел на друга, переваривающего информацию и почему-то странно улыбающегося.       — У меня к тебе тот же вопрос. Ну да ладно, уже действительно поздно его искать. Ему кто-нибудь помогал?       — Если ты намекаешь на Юлика, то он всю ночь провёл со мной. В смысле мы были в одной компании с разведчиками, и он был с нами весь вечер. Про остальных не знаю, вроде бы больше друзей у него не было.       — Великолепно! — Хован взял кружку с вином и залпом выпил. — Тогда точно нет смысла его искать. Эта мразота скоро будет дома. И молитесь Богам, чтобы он не решил вернуться. Или его дурные дружки-прислужники.       — А ты куда?       — Пойду погуляю. И кстати, позовите кого-нибудь, пусть здесь уберут.       Разбойник уже почти вышел из комнаты, как вдруг увидел ещё один листок под столом. Быстро подняв его, он на ходу прошёлся по тексту и моментально смял его в руке, выходя из спальни.       Вылетев на улицу, он дошёл до леса и развернул лист обратно. Чернила немного размазались, но всё ещё можно было прочитать. Это была та самая песня. Внутри что-то больно сдавило, но он лишь сжал кулак и свернул папирус, положив на пазуху. Прогулявшись между деревьев и по лагерю, он вернулся в дом.       В спальне уже было прибрано, всё лежало по местам. Хован не глядя упал на кровать и закрыл глаза. «Нахуя я это сделал? Зачем отпустил? Зачем сказал всё так, чтобы Ларин точно смог уйти? Зачем позволил? Черти вас всех раздери, чего ж так херово!» — разбойник рывком встал и, взяв вновь полный кувшин, выпил его до дна. Мысли немного рассеялись и стало легче. «Вино мой друг, Ларин - мой враг… сука, ну и пошёл он нахер! Аристократишка недоделанный, шлюха ебаная, содомит во всех щелях! Ненавижу тварь!». С размаху разбив кувшин об стену, Хован сходил вниз за ещё одним. А потом за ещё одним… и ещё. И лишь когда в голове разбойника стало настолько туманно, что мысли просто проплывали мимо, он упал на кровать и уснул. В ту ночь ему снились глаза цвета древесной коры, сверкающие ураганом. И он не хотел просыпаться.