Дар

      После побега Ларина жизнь лагеря совершенно не поменялась, в отличие от жизни их главаря. Точнее, она вернулась к тому, с чего когда-то начиналась: выпивка, охота, нападения на караваны, снова выпивка, русые девки с зелёными или карими глазами в постели, снова охота и нападения, вновь выпивка. Такая карусель длилась день за днём и чем дальше — тем хуже.       Каждый раз после ночи с девкой или после приезда отряда, Глава самой опасной банды графства без сил падал на кровать и каждую ночь ему снилась его единственная ценность. Несколько раз это были сны, где Ларин приезжает обратно в лагерь и убивает его своим любимым ножом или топором, улыбаясь при этом широко и дико. Пару раз — их единственная ночь любви и приоткрытый рот графа в смеси с растрёпанными волосами и горящими глазами. Но чаще всего это были просто глаза цвета молодой коры, смотрящие на него в упор, и тонкие губы, искажённые в подобии улыбки. И каждое утро он просыпался с пустотой внутри, и вместе с отчаяньем приходила злость и ярость на самого себя.       Со временем жители лагеря привыкли, что на рассвете пьяный Хован выходит из своего дома и начинает крушить всё и всех, кто попадётся на его пути. Особенно сильно почему-то доставалось друзьям Главы. На вопрос: «Что с ним?» Кузьма и Черников лишь отмахивались и лгали, что не знают. Они всё прекрасно знали и понимали, только помочь ничем не могли. Даже Юлик, уже ставший частью лагеря и успевший подружиться со всеми, лишь как-то странно ухмылялся и повторял: «Дайте ему время. Он отойдёт». Но вот шла пятая неделя, а Хован лишь немного остыл и стал не бросаться на всех и каждого, однако всё равно каждое утро был пьян и был как на иголках. Да никто никогда не узнает, чем бы это закончилось и что бы ещё натворил главарь бандитов, если бы однажды поздно вечером в лагере разбойников не раздался крик: «К лагерю приближается отряд людей графа Ларина. Через полчаса будет здесь».       Крик застал Хована за заливанием в себя очередного кувшина вина. Облившись и обматерив всё и каждого, он сменил рубашку, выпил ещё кружку и только затем вышел из дома.       Вот уже послышался стук копыт, и через минуту в лагерь въехали люди Ларина с факелами в руках. За ними следовали лучники, затем двадцать солдат и лишь после в лагерь въехал граф Дмитрий Ларин с личной стражей и советником. На нём был зелёный камзол, тёмно-синие штаны и красный развевающейся плащ с гербом графства. Русые волосы были гладко приглажены, каре-зелёные глаза свысока осматривали толпу людей, губы были сложены в тонкую нить, а лоб нахмурен. Граф дал команду рукой — и в эту же секунду лучники натянули тетиву, а солдаты обнажили оружие. Со злобной ухмылкой Ларин понаблюдал за реакцией людей и за некоторыми смельчаками, тоже решившими достать топоры и мечи, а затем правитель земель медленно объехал собравшихся по кругу, заглянув каждому в глаза, и в конце остановился напротив главы лагеря. Поймав момент удивления и лёгкой дымки в глазах, Дмитрий «мило» улыбнулся пьяному злому взгляду, а затем проехал дальше и развернул лошадь так, чтобы его видели все.       — Я приехал не убивать и сжигать этот чёртов лагерь, хотя такое желание имеется. Благодарите мой холодный разум за свои жизни, — граф стрельнул колким взглядом в тёмно-серые глаза и перевёл взгляд на его приближенных. — Я приехал поговорить с вашим главарём и его советниками. Однако если мне не понравится, как нас тут примут, из рук моих людей случайно упадут факелы, а из луков вылетят стрелы. Надеюсь, вы меня поняли.       Спешившись и вдохнув воздух, полный ненависти и презрения к своей персоне, Ларин спокойной походкой направился к «палатке переговоров», окружив себя при этом пятью воинами и аурой самодовольства. Спустя минуту растерянности за ним последовали Черников и Кузьма, отобрав по пути у замершего главаря кружку с вином и утянув его за собой. Тот и сам хотел поговорить с графом этих земель, но не при друзьях, а наедине. Однако в данный момент выбирать не приходилось.       Расположившись в единственном кресле, Дмитрий оставил рядом только Станислава, а остальным велел охранять спокойствие переговоров. Разбойники же сели на скамью, а Хован и вовсе остался стоять, в упор глядя на врага.       — Итак, господа бандиты, я действительно приехал поговорить. И нет, не о тех прекрасных двух неделях, что я провёл в этом замечательном месте. Хотя этого мы тоже коснёмся, — граф осмотрел собравшихся и, переплетя пальцы, начал: — Я хочу предложить вам договор. Договор, который будет выгоден и вам, и моему графству.       — И в чём же он заключается, Ваше Сиятельство? — с ухмылкой спросил стратег.       — Я обеспечиваю защиту вам и вашему лагерю от других правителей и от своих людей. Взамен вы не нападаете на те дороги, которые я в скором времени сделаю платными. Остальные — в вашем распоряжении. И не беспокойтесь, плата будет такая, что по ним будут ездить лишь те, у кого много денег и кого вам будет сложно одолеть. Прибыль у вас будет, правда не такая большая, но надеюсь, вам это окупится в чём-то другом.       Всё время монолога Ларин широко улыбался и смотрел только на одного человека в палатке; и тот с искрой улыбался в ответ. Они друг друга поняли и даже слишком хорошо.       — А что будет, если одна из сторон нарушит договор… скажем, из-за ссоры двух голубков? — Кузьма покрутил в руках оружие и ухмыльнулся, смотря на врагов, не разрывавших взгляда.       — Будут последствия, мрачные для каждого из нас. Если вы нарушите договор, то в тот же день лагерь будет сожжен, а люди убиты. Все до единого. Если я нарушу договор, то вы знаете по какой дороге я езжу. Обещаю не менять маршрут, — Ларин наконец оторвался от разглядывания таких знакомых черт лица и улыбки, от которых щемило в груди. — Ну так что, договор?       — Не знаю, как наш Глава, но я скажу одно: это действительно взаимовыгодно, — развёл руками Черников, беря лютню в руки и начав играть. — Твоё мнение, Кузьма?       — Люди не пострадают, лагерь в целости, да ещё стража наших задниц в виде прихвостней графа. А взамен лишь одна дорожка для знати, — бородатый глотнул вина. — Мне нравится такой расклад. Однако решать всё же нашему уважаемому Главе.       Хован посмотрел на друзей, затем перевёл взгляд на Ларина и, поймав взгляд объевшегося кота, громко расхохотался с нотками истерики:       — Вы серьёзно согласитесь стать подстилками графства?! Лично меня такое не устраивает!       Ларин поднялся с кресла и сделал шаг к главарю бандитов:       — Твои предложения.       Разбойник отошёл от стены и повторил движение графа:       — А твои люди знают, что ты у нас гостил?       — Твои. Предложения. Иначе я сейчас же отдаю приказ убить всех жителей лагеря, — Дмитрий сделал ещё два шага, оказавшись в полуметре от врага, сверкая при этом глазами не хуже дикого животного.       Хован приблизился к графу почти вплотную и, под внимательным взглядом Станислава, прошептал:       — Каждую неделю я хочу видеть Твоё Сиятельство в этом лагере.       — Зачем? — Ларин повернул голову и понял, что ещё миллиметр и уже носы столкнутся.       — Для проверки выполнения условий игры… то есть договора.       Ларин разорвал контакт, отойдя на шаг назад и повернувшись спиной. Сердце так предательски стучало, что было слышно, наверное, на весь лагерь, а глупая улыбка так и расплывалась по лицу. Спустя секунды он вновь направил свой взгляд на разбойника.       — Каждую неделю боюсь не получится, ибо, в отличие от вас у меня есть дела, а не только бочки вина в погребах и веселье с утра до ночи. А вот каждый месяц — согласен. Заодно будем проверять друг друга.       — Договор, — Хован протянул руку, довольно улыбаясь.       — Договор, — Дмитрий ответил на рукопожатие и тут же направился к выходу.       Выйдя из палатки, граф позвал к Черникову своего советника для подписания свитка, а сам подошёл к своим воинам и дал команду отбоя. Тут же были опущены луки и мечи. Вновь оказавшись в центре круга, Ларин громко объявил:       — Командир, выделить часовых для охраны от неожиданностей. Остальные могут спешиться и отдохнуть, если, конечно, хозяин лагеря не против, — Дмитрий обернулся к разбойнику, стоявшему за его спиной.       — Ну что вы, дорогой граф. Для нас это честь, — Хован сделал шуточный поклон и повернулся к своим. — Разбойники, вытаскивайте вино и яства! У нас сегодня пир. Примите дорогих гостей как полагается. Но на всякий случай, — на губах главаря сверкнула улыбка, — выставите охрану. Скрестив взгляды так, что полетели искры, мужчины разошлись каждый к своим людям, понимая, что сейчас не место и не время.

***

      Над лагерем взошёл месяц — и тут же спрятался за тучи, испугавшись шума, песен и смеха, исходящих из лагеря разбойников, с этого дня сотрудничавших с войском графа Ларина. И людям, если честно, было глубоко плевать, о чём договорились их главари, главное, что все живы и что сейчас идёт весёлое пиршество.       Ларин сидел у костра и смотрел на людей вокруг. Он помнил два пира в этом месте и после обоих его жизнь резко пошла под откос. Сейчас хотелось верить, что теперь будет не так, однако и расслабляться было нельзя. И даже видя как Юлик весело болтает с другими разведчиками и заливается смехом с очередной байки, доверительно сидя рядом с Кузьмой; видя как Мадемуазель что-то важно рассказывает окружившим её мальчишкам, один из которых наверняка уже влюблён в неё и станет ей мужем когда-нибудь; вспоминая взгляд и улыбку Хована сегодня в палатке и свои чувства, граф не мог избавиться от чувства обиды. Да, он больше не хочет убивать главаря бандитов, но это не значит, что он простил его. А простить надо было, иначе договор может быть нарушен очень и очень скоро. Но он не мог.       А по другую сторону костра в подобном состоянии сидел Глава этого лагеря. Он видел, как смотрит на него враг, и слова, отпечатавшиеся в памяти, всплывали, сжимая что-то внутри. Залитое вином событие разбудило старуху — давно спавшую где-то глубоко — совесть. Последний раз он испытывал подобное, когда скакал прочь от родного дома, понимая, что не сможет стать достойным правителем. Вот и сейчас он чувствовал себя недостойным той ценности, которую похитил и сделал своей, но затем выбросил, как использованную вещь. «Чувствую себя героем сраной баллады, что поют барды. Поют…» Внезапная мысль осенила даже слишком резко, так что он подскочил на месте, чем привлёк общее внимание. Все обернулись на него и у костра воцарилась тишина. Кузьма сообразил быстрее, чем его главарь, потому поднял кружку с вином и громко объявил:       — Похоже, у нашего Главы пламенная речь!       Все зааплодировали и Хован натянул широкую улыбку, пытаясь не смотреть на графа, сидящего напротив.       — Друзья мои, поздравляю вас! Теперь мы все под тёплым крылышком заботливого графства! Ура! — громогласно произнес мужчина и выпил кружку залпом.       Под общее «Ура!», Хован опустился на своё место. Поймав ухмыляющийся и самодовольный взгляд Ларина с посылом «Развлекайся как хочешь. Всё уже решено», разбойник взял у Черникова лютню и разыграл мелодию. Мысль о песне так и не ушла. Когда-то давно он пел для особо застенчивых девок, так что опыт был. Оставалось придумать, что петь. И тут в глаза бросилась солома и вспомнились слова Кузьмы, сказанные после заключения договора: «Между вами трава скоро будет сохнуть, а от искры ещё и загорится. Не устройте нам тут пожар, союзнички». Подумав, что может его друг-головорез и прав, разбойник заиграл мелодию, а строчки пошли уже сами собой. Хован закрыл глаза, боясь увидеть реакцию одного единственного человека, и решил ни о чём, кроме песни, не думать. Сохнет трава, задохнулись глухие трубы, Клятвы слова против воли прошепчут губы Мне не дано знать, что сказало мне — «Прими!»… Злое, как кровь, вино любит играть с людьми. Но как же мог я поступить иначе, Хоть, впрочем, ясно мне действительно одно: Вы ненавидите меня — до плача, И мне от этого смешно. И мне от этого смешно. Ваши глаза так сверкают желаньем мести, Против и за: ваша Честь и мое бесчестье, Как же давно размотали боги эту нить, Только вино одно это велит забыть. Когда б на то случилась ваша воля, Гореть бы, верно, мне на медленном огне… Вы ненавидите меня — до боли, И это весело вдвойне. И это весело вдвойне. Стынет окно, а в Закате играет солнце, Пейте вино, пойте песни, пока поется, Просто в камин бросьте еще немного дров, Вы, как и я, один — в общем, сюжет не нов. Вы столь близки, и это так опасно, Но разум, верно, утонул в «Дурной крови»! Вы ненавидите меня так страстно, В полшаге стоя от любви. В полшаге стоя от любви.       Песня получилась одновременно и оправданием, и посланием, и признанием. А ещё слишком личной и лиричной, чтобы петь её при толпе. Это главарь бандитов понял только, когда закончил и решил, что просто выпил слишком много вина. Доиграв последние ноты, разбойник обнаружил в лагере мёртвую тишину. «Твою мать! Нахуя я это спел? Будут теперь думать, что я тут лириком заделался, а если ещё и поймут про кого это — засмеют или забьют камнями. Не для моей репутации это, ох не для моей!». Чтобы исправить положение, Глава лагеря быстро вспомнил любую глупую разбойничью песню и начал её петь, смеясь и улыбаясь, чтобы скрыть все чувства. Сначала он заиграл прибаутку про девицу с порта и рыбака, затем про принца и косую принцессу, затем про осла и крестьянина. Спустя время народ повеселел и, кажется, позабыл о странном поведении. Правда три человека у костра всё ещё смотрели на него и молчали. Но он решил об этом не думать.

***

      Под утро все начали расходиться по палаткам и домам. Хован, уже изрядно выпивший и уставший, побрёл в свой дом с намерением свалиться на кровать. Про Ларина он и думать забыл, так как тот сидел весь вечер молча и о чём-то усердно думал. И, скорее всего, разбойник знал, о чём именно, но решил, что утром Дмитрий уедет и на месяц можно будет расслабиться. «И кто меня за язык дёрнул поставить это глупое условие? Теперь терпеть его самодовольную утиную мордочку каждый месяц. Лучше бы на виселицу отправил».       С такими мыслями Хован зашёл в свою спальню и обнаружил сидящего на его кровати графа. Дмитрий скинул с себя плащ и камзол, оставшись в рубашке, вышитой узором с гербом его рода, и теперь, играя на лютне, очень сильно напомнил разбойнику уже подзабытую картину. Но граф не дал насладиться своим расслабленным образом, отложил инструмент на пол и недовольно нахмурил брови:       — Всё-таки укулеле лучше.       — Инструмент соответствует хозяину, — Хован прошёл к столу и налил себе вина.       — Хочешь сказать, что ты весь расцарапанный, и твои струны давно никто не натягивал? — на губах Ларина скользнула двусмысленная улыбка.       — Кого тут ещё натянуть надо, — ухмыльнулся в ответ разбойник, чувствуя внутри непонятную радость.       — Кстати, хочу поинтересоваться, дорогой бард, ты чью песню пел?       — Свою, — главарь банды сел на стул и отхлебнул вина. — А что, перепеть её на своей лютне-недоростке хочешь?       — Нет. Просто как-то не верится, что ты способен такое сочинить. Для этого надо талант иметь, а у тебя из всех талантов только умение убивать и бездонная глотка.       — Ну ты же с отсутствием человечности смог то завывание сочинить и даже сыграл для меня.       — Ну, я так полагаю, твоя песня тоже не для какой-нибудь шлюхи, с которой ты трахался после меня, — в глазах графа пробежала искра то ли ревности, то ли веселья.       — Значит, наши песни и бесталанность взаимны, — разбойник поставил кружку на стол и встал со стула. — Как провёл этот месяц?       — В раздумьях как тебя убить. А заодно оставил наследника, — увидев, как переменился взгляд Главы лагеря, Ларин не смог сдержать улыбки. — Я сестру замуж выдал, и теперь она и её муж будут заправлять делами, если я решу вдруг… отлучиться.       — И по какой же причине Великий и Могучий граф вдруг решит покинуть свой милый дом? — Хован подошёл к кровати вплотную.       — По той же, по которой его покинул ты, — выдал Дмитрий, смотря как разбойник замер, будто от пощёчины.       — Ты знаешь, кто я? — мужчина отошёл на шаг назад, а граф наоборот поднялся.       — Да. Ты дезертир. Бросил свой дом на плечи тринадцатилетнего ребёнка и сбежал как трус. А после присосался к стайке разбойников и жил здесь, пока твой лучший друг, если не больше, не скрылся с любимым человеком, отойдя от дел и забыв эту сраную жизнь вора и убийцы.       — Заткнись, мразь ёбанная! — прорычал сквозь зубы Хован, налетев на Ларина и схватив его за грудки. — Ты нихуя не знаешь и не суй туда свою крысячью морду!        Ларин оскалил клыки. Слишком долго он готовил эту месть и слишком сильно сейчас наслаждался пылающими глазами и молниями в воздухе. Приблизившись к лицу бандита, он с зубастой улыбкой продолжил:       — Я знаю всё. А знаешь от кого? От людей из твоего лагеря, которые ушли от дел вместе с Королём, не пожелав подчиняться тебе. А знаешь, что случилось после его ухода? Ты страдал. Напивался и мучился от неразделённой любви. А затем однажды утром или в любое другое время суток решил относиться ко всем, как они к тебе. Нашёл двух верных псов, собрал свою банду и стал мстить, вот только не понятно кому. А затем к твоей удаче нашёлся некий граф, который по своему долгу перед народом повесил немало твоих людей. И ты понял: «Вот он, тот на которого можно направить всю мою ненависть.» И так началась наша вражда. Но она не была полноценной, пока я роком Судьбы не попал сюда, к тебе в плен. Вот тогда и только тогда началась агония. Мы стали врагами, между нами пылал огонь, и мы были готовы убить друг друга. Но ненависть быстро исчерпала себя, не способная справиться с таким количеством страсти. А чем можно заменить настолько сильное чувство? Только так похожим на него: любовью. Так что, дорогой мой Хован, — граф нежно заправил торчащие кудри за ухо ошарашенному разбойнику, — твои друзья оказались мудрее и умнее нас обоих. Вот только я за этот месяц подумал и понял что к чему, а ты так и остался преданным мальчишкой, боящимся себя и своих чувств и запивающим их вином.       Посмотрев в растерянные и даже испуганные глаза, Ларин мягко улыбнулся и отошёл от бывшего врага. Его самого эти мысли выбили из колеи, правда он немного соврал, и эти мысли пришли к нему лишь вчера ночью. Хотя, может быть, даже раньше, когда он сочинял ту песню, что изменила их раз и навсегда. Однако сути время не меняло: они больше, чем враги. И этого уже не исправить.       Хован же просто смотрел в точку перед собой, думая убить или поцеловать сейчас графа. Он объяснил. Он сделал больно, до крика больно, но всё же помог. Чувство было сродни, когда ему, после неудачного нападения, вытаскивали стрелу из ноги. Сначала уже переставшая так сильно болеть рана загорелась новой вспышкой боли, так что захотелось кричать или убить того, кто вытаскивал, лишь бы прекратить боль, а затем стало легче. Гораздо легче. Вскоре рана совсем зажила, как заживёт и та, что потревожил Ларин. Но и теперь, после правды, сказанной в лицо, и объяснений его собственных чувств, Глава бандитов почему-то захотел улыбнуться. Без причины, просто так. А ещё он захотел задать всего один вопрос:       — Так ты любишь меня, Ларин?       — Нет. Я всё ещё тебя ненавижу, Хованский. И люблю, — граф повернулся к Ховану и усмехнулся с его нахмуренных бровей. — В нашем случае это сравнявшиеся чувства. Я люблю тебя и ненавижу. И причину и того, и другого ни ты, ни я не сможем объяснить. Я прав, пьяница подворотный?       — Что-то больно умный и дерзкий стал, — Хован наконец вернулся в своё привычное состояние и ухмыльнулся. — Ты учитывай, то, что ты теперь хоть и граф, а не мой пленник, это ничего не меняет.       — Да ты знаешь, — Дмитрий медленно приблизился к Ховану вплотную и потянулся к уху, — я как бы не против. Но есть одно но. Всё станет, как ты хочешь, но лишь после того, — граф прошёлся непонятно откуда взявшимся кинжалом по горлу главаря бандитов и, услышав негромкий стон, довольно прошептал, — как ты извинишься за те две недели. На коленях. Сейчас. — До разбойника смысл слов дошёл лишь спустя несколько секунд. Посмотрев на весёлые искры в глазах графа, Хован нервно улыбнулся:       — Ты серьёзно думаешь, что я стану это делать?       — Ну, или иначе я сейчас же сажусь на своего коня, поднимаю людей и уезжаю к себе, — Дмитрий немного отстранился в доказательство своих слов, но тут же был прижат обратно, а его губы тут же были захвачены в плен.       — А кто тебе, блядь, сказал, что я позволю?       — На колени, Хован. Или я уезжаю, — лицо Ларина так и светилось самодовольством.       — Ну, а после?       — А после я придумаю как бы тебе ещё загладить свою вину, — с улыбкой сказал граф, коротко поцеловав разбойника и отойдя к кровати. Сев на постель, Дмитрий принял позу и стал ждать. Хован, оценив, что важнее, всё же опустился на колени и начал:       — Я, Хован, главарь разбойников этого графства, извиняюсь перед Уткиным…       — Лариным. Или Его Сиятельством Дмитрием Лариным, правителем этих земель, — с блеском в глазах поправил граф. Разбойник тяжело вдохнул и продолжил пытаться извиниться.       Это была самая длинная и унизительная ночь в жизни разбойника Хована, ибо нельзя отдавать себя в хитрые лапы своего наихудшего врага, даже ради сумасшедшей ночи с самым любимым человеком. Особенно если один и тот же человек. Но никогда больше в своей жизни главарь бандитов не пожалел о той ночи и о тех двух месяцах, пока длилась их агония, так как это привело к такому странному и многим непонятному, но всё-таки счастью.