Close enemies

Аффинаж – "Прыгаю-стою"

Когда Соболев воодушевлённо заявил, что собирается покупать укулеле только для того, чтобы разбить её и тем самым якобы устрашить Ларина, Хованский только рассмеялся ему в лицо. Точнее сказать, в экран монитора, так как они говорили не напрямую, а переписывались. Вдоволь насмеявшись, Юра набрал на клавиатуре ответ и отправил сообщение: «Хуйня всё это, Коля. Ларин тебя проигнорирует, уж я-то его знаю лучше, чем кто-либо другой». Но Соболев был непреклонен. Иногда Юре вообще казалось, что Коля слишком тупой, чтобы понять очевидные вещи: ну ведь русским языком же его послали, так нет же, нужно продолжать демонстрировать свою навязчивость, становясь едва ли не посмешищем в кругах всей ютуберской тусовки. Однако, руководствуясь пословицей «Враг моего врага – мой друг», Хованский всё-таки не мог послать Колю куда подальше. Про свои тайные встречи с Лариным – редкие, но каждый раз такие мозговыносящие – он, разумеется, тоже сказать не мог. Поэтому, поддерживая статус злейшего врага Ларина, Хованский чёрт знает зачем попёрся вместе с Колей в магазин музыкальных инструментов – выбирать укулеле. Чтобы Колька её потом разбил. Пиздец. — А нассать на неё потом не хочешь? — скучающим тоном спросил Юра, проходя мимо стеллажей с гитарами и рассматривая самые разные укулеле. Странный музыкальный инструмент. Уже давно прочно ассоциирующийся у Юры исключительно с Лариным. Вот только в последнее время у него уж слишком много вещей ассоциировалось с этим картавым придурком. — Блять, да это будет бомба, — не слушая его, тарахтел над ухом Соболев. — Его клип будет просто сосать по сравнению с моим. Особенно, если ещё и ты там снимешься… — Да нихуя, — Юра мрачно помотал головой. — Сколько раз говорить: твой клип вторичен. Ты, считай, спиздил у него идею. И там хоть разбивай укулеле, хоть не разбивай, хоть буду там я, хоть не буду – говно получится. Ты дизлойсов словишь, а Димочка будет смотреть на тебя с высоты своей невъебенной гордости и ржать, ― и всё-таки, был хоть какой-то плюс в том, что Соболев потащил Юру с собой в магазин: сейчас Хованский мог с удовольствием наблюдать, как мрачнеет и вытягивается смазливое лицо Коли. — Вот почему тебе так повезло, а? Тебя он сам на Версус вызвал, — в голосе Соболя послышались нотки чёрной зависти. Хованский самодовольно хмыкнул: — Потому что он – только моя сучка. Прозвучало излишне серьёзно и ревниво для слов, задумывающихся как обычная шутейка. Хованский кашлянул и поспешил перевести тему. — Как насчёт этой? — спросил он, указывая на первую попавшуюся укулеле с рисунком пальмы на ней. Соболев подошёл к прилавку, взял инструмент в руки и долго рассматривал дохуя критичным взглядом, наконец вынеся вердикт: — Сойдёт. Хованский облегчённо вздохнул: наконец-то выбор ебанной укулеле закончился. Соболев с довольным видом попёр к кассе, неся в руках гитарку, которой вскоре предстояло стать его безвинной жертвой. Проводив инструмент сочувствующим взором, Юра собрался было тоже направляться вслед за Колей, но неожиданно его взгляд упал на другую укулеле, скромно стоящую в стороне от всех. Маленькая, красная – кажется, именно такая была у Ларина в самом начале его звёздной ютуберской карьеры. Юра, помнится, ещё долго ржал над видеороликом Уткина, в котором тот, явно нанюхавшийся своего ккн, заикающийся и с расфокусированным взглядом, нервно угрожал в камеру какой-то своей шкуре, разбившей его любимую укулеле. В том видео Ларин был словно оголённый нерв – открытый, беззащитный, действительно тяжело переживающий утрату любимого музыкального инструмента. Когда Юра впервые смотрел это видео, ему было смешно, ему было похер, ему было нисколько не жаль Ларина. А сейчас? Сейчас-то что, блять? А сейчас Хованский взял в руки красную укулеле, и, подумав с минуту, тоже понёс её к кассе, игнорируя слегка прифигевший взгляд Соболева, так и спрашивающий: «Нахуя?» Расплатился – благо, стоила укулеле не так уж и дорого. — Чувак, ты что, тоже собираешься её в моём видео разбивать? — влез Колька, когда они вышли на улицу, в жар солнечного летнего вечера. — Н-нет, — слегка замявшись, Хованский неопределённо качнул головой. Вид у него сейчас, наверное, был ебать какой загадочный. — Потом узнаешь. Наверное. Может быть, — он усмехнулся и по-отечески похлопал Колю по плечу, прекрасно понимая, что тому никогда не доведётся узнать, для чего он купил укулеле. Правда, для начала ему бы стоило самому ответить себе на этот философский вопрос. Соболев пожал плечами. Сейчас у него в планах было затащить Хованского в какой-нибудь уютный бар, заказать ему побольше пива и, доведя его до кондиции, уломать на участие в видео, сценарий которого Коля считал ну просто идеальным. Собственно, таким же идеальным, как и этот план. И, надо сказать, задумка удалась: Хованский был слишком Хованским, чтобы отказываться от пива, против которого он, как известно, устоять не мог. К концу проведённого в баре вечера Юра был практически в говно. Он дал согласие на участие в видео Кольки, сразу же после этого почувствовав себя словно каким-то предателем по отношению к Ларину, который в воображении Юры смотрел на него всё тем же обиженным и укоризненным взглядом из ролика про разъёбанную укулеле. Но сейчас Хованский успокаивал себя тем, что у Соболева всё равно не получится ничего круче «#колихейтера», а, следовательно, его видео даже с участием Юры не особо заденет Диму. Да взять хотя бы название – ну что это, блять, за «диманессы»? Хуйня какая-то. Тем не менее, проснувшаяся совесть в Юре продолжала орать благим матом. Именно поэтому, наверное, выйдя из бара в три часа ночи, он направился не домой, а к дому Ларина – будто магнитом его туда тянуло. Удивительно: в видео Кольки он ещё не снялся, а уже испытывал ощущение, словно в дерьме извалялся. Хотелось извиниться перед Димой. Хотелось его, блять, увидеть. Хотелось его. Встав под окнами, Юра взглянул в ночное тёмное небо. Кажется, Ларин когда-то говорил, что любит ночь. Наверное, сейчас он не спит. В затуманенном алкоголем разуме Хованского почему-то совершенно не появлялось мыслей о том, что у Ларина могут быть соседи, которые сейчас видят десятый сон, и, проснувшись от его ора, могут дать ему пиздюлей похуже того легендарного перцового баллончика, силу которого Хованский прочувствовал в одном из питерских дворов. — Ла-арин! Получилось хрипло и, должно быть, нихуя не слышно. Нужно было погромче. В этот момент Хованский очень кстати заметил, что всё это время держал в руках купленную укулеле. А ведь это мысль! Конечно, играть на ней Юра не умел. Но принцип был примерно такой же, как и на обычной гитаре – те же аккорды, тот же бой… Нужно было только немного наловчиться, перестать материться из-за неудобства этого слишком маленького музыкального инструмента и сделать так, чтобы пальцы наконец стали слушаться. Ларин ни о чём не подозревал. Как и предполагал Хованский, он не спал, сидя за ноутбуком и попивая кофе в тишине и спокойствии. Однако в полчетвертого утра тишина улицы была разрушена сначала выкриком его фамилии до боли знакомым визгливым голосом, а затем – ужасающими звуками, будто у него под окнами, образно говоря, душили котёнка. Но потом звуки более-менее выровнялись, и Ларин даже уловил знакомую мелодию. А затем – знакомые слова. — Выходи поболтать, если что… Погляди сквозь облако шторы. Я тебя навестить пришёл Так просто… Пришлось вскочить из-за компьютерного стола, по пути больно ударившись щиколоткой о какой-то внезапно материализовавшийся на пути предмет мебели, и поспешно выбраться на балкон, чтобы увидеть уж слишком невероятную картину. Хованский стоял во дворе, запрокинув голову к окнам дома, пытался играть на укулеле и негромко пел нетвёрдым пьяноватым голосом. Из-за ночной тишины даже негромкое пение, сопровождающееся бренчанием, разносилось по всему двору. Ох, блять. — Ни о чём не хочу молить… Только выгляни… О, выглянул, бля, — Хованский, заметив на балконе тонкий силуэт, расплылся в улыбке и прекратил наконец петь и мучать инструмент. В голове пребывающего в шоке Ларина меж тем билось три вопроса: какого хуя происходит? Откуда у Хованского укулеле? И откуда, чёрт возьми, Юра знает несколько строчек из песни его любимой группы Аффинаж – он что, чекал его плейлист?! — Ты ебанулся совсем, блять? — сжимая пальцами балконные перила, зашипел Ларин, но это звучало всё равно достаточно громко. — На время смотрел? Ты меня перед всеми соседями позоришь! — Димка, хуже твоих стендапов тебя уже ничто не опозорит! — Не ори! — Я не ору. Я буду петь ебанную серенаду. Кто сказал, что серенады только для любви? Я спою первую в мире серенаду ненависти, Дим, — Хованский ржал. — Изобрету новый жанр, как тебе такое новаторство? Где-то этажом выше Ларина гулко закашлялись. Где-то левее зажегся свет. — Господи, просто заткнись, мразь, — устало простонал Ларин. Было самое время отчаянно краснеть, делать фейспалмы и прятать лицо в ладонях. — Дим… бля, куда ты?.. Пока Хованскому не пришла в голову ебанутая идея действительно спеть о своей ненависти, Ларин быстро слинял с балкона в темноту комнаты, оставляя недоделанного исполнителя серенад в растерянности. Через пару минут дверь парадной открылась, и Дима появился в дверном проёме – неестественно бледный, обозлённый, взъерошенный, в домашних штанах и какой-то мягкой чёрной кофте, накинутой поверх белой майки. И, судя по злобной гримасе на лице, готовый разъебать эту чёртову красную укулеле прямо Юре о голову. Но, конечно, не разъебал – лишь подлетел к Хованскому и цепко ухватил его за предплечье. — Ты совсем охуел. Мало тебе травли после Версуса, хочешь, чтобы меня ещё и соседи травили, обзывая пидором? — возмутился он. Расширившиеся зрачки выдавали волнение. — Ты и так пидор. Все видеоблогеры – пидоры, блять, — безапелляционно заявил Юра, глядя на Ларина мутным взглядом. — Особенно Колька. Какого хуя он к тебе лезет? — При чём тут он? Откуда у тебя укулеле? — А если я в его клипе снимусь, ты будешь меня ненавидеть? — Я тебя и так ненавижу, если ты забыл, — отрывисто ответил Ларин, зябко кутаясь в кофту. — Откуда укулеле у тебя, спрашиваю? Хованский, кажется, только сейчас уловивший смысл вопроса, отмахнулся и всунул гитарку в руки Димы. — Забирай эту хрень, я всё равно не могу на ней играть, пиздец это, а не инструмент, бля. Как ты на ней вообще играешь? Как это возможно? Научишь? — Научу, — Дима тяжело вздохнул. Ну вот что делать с этим бухим мудаком? — Заткнись только, и не дыши на меня своим перегаром, — боязливо глядя на окна дома и опасаясь увидеть там кого-то из любопытных соседей, он потащил Хованского к парадной. Ларин надеялся, что этой ночью из его квартиры не будет раздаваться никаких криков, воплей или стонов – иначе ему вообще придётся отсюда переезжать. Хованский, пользующийся своим пьяным состоянием, наваливался на Ларина, пытаясь уткнуться носом в его взъерошенные мягкие волосы, хитро ухмылялся и надеялся на обратное.