live tour for life

Толпа перед сценой — гигантское волнующееся море из поднятых рук и мерцающих огней — колыхалась в такт их музыке, словно древнее чудовище; реагировала на каждое незначительное движение бёдер Баки, пыталась уловить ритм этих покачиваний, когда он, затянутый в слишком откровенные, кричаще-сексуальные кожаные штаны и в распахнутой жилетке на голое тело стоял там, на самом краю — носки его гриндерсов едва ли не свешивались со сцены — и лениво двигался, поглаживая микрофон пальцами с чёрными ногтями, обнимая стойку другой рукой, касаясь её так, что у Стива внизу живота всё поджималось от этого зрелища — и он понимал каждую девушку и даже парней, стоящих там, за линией безопасности, фактически у его ног. Поклоняющиеся, впитывающие каждую его интонацию и затуманенный взгляд. Словно Баки мог видеть хоть что-то под светом софитов, бьющим ему прямо в лицо. От него невозможно было отвести взгляда — профиль резко очерчивался на фоне темноты, шершавые, покрасневшие губы то и дело касались стальной оплётки микрофона, и у Стива начиналась аритмия: каждый раз адреналиновый всплеск на быстрых песнях — и отходняк на этой медленной, когда Баки лениво, почти сонно пел их «Останься», то шептал, то умолял в микрофон — «останься сегодня, детка, и я не трону тебя и пальцем, мы заберёмся на самую опасную крышу и будем ходить по её краю, словно кошки, не зная сна. Я научу тебя читать по звёздам и понимать линии на твоей ладони, только останься сегодня, доверься мне, не уходи». Стив смотрел на Баки, едва лаская пальцами свои клавиши — в его партии для этой песни не было ничего техничного, только разливы электронного мерцания разных тембров, наложенные на гудящий, стихающий эхом бас Клинта и лёгкое шуршание щёток Тора, изредка подключавшего палочки и большой барабан. У Наташи за всю песню была пара нот, что поделать, тут солировал Баки от и до, и Наташа не имела права перетягивать внимание на себя — они с Клинтом стояли в уголке и едва заметно потирались друг о друга спинами, пока играли свои ненавязчивые партии. На сцене был только Баки и занимал её целиком, и в одиноком свете софита весь он казался детально вырезанным маникюрными ножницами силуэтом на фоне волнующейся толпы. Он пел так, что у Стива по коже бегали мурашки, он был готов отдаться этому голосу, идти за ним, как за дудкой крысолова, куда бы его ни повели, но никому никогда в жизни не признался бы в этом — смешно ведь, друзья детства, они с Баки всю сознательную жизнь друг друга знают. И что это теперь за наваждение, что за странные, необъяснимые желания прикоснуться так, словно Баки — он только Стива, и ничей больше. Виноваты ли в этом их выступления? Или сам Баки, с каждым месяцем концертов раскрывавшийся, как тяжёлый, спелый бутон под лучами солнца? Его аромат сводил с ума, докатываясь с каждым разом всё дальше и дальше. Стив горел весь, от ушей и до паха, представляя, каким Баки мог быть в постели — не с ним, нет, нет, на такое его фантазия никогда не замахивалась; как могли двигаться его бёдра, как бы напрягались мышцы, как бы скользили руки — слепо, умело и жадно, как бы сорвано он дышал и кусал губы, каким голодным бы выглядел, а после — таким, как каждый раз после выступления. К концу каждого отходняка после концерта он становился таким мягким, томным, уставшим и невыразимо сексуальным, словно приглашал на второй раунд, что терпеть этот его вид было почти невозможно, на грани фола, и только клавиши — обычный белый пластик — охлаждали Стива хоть немного и связывали с реальностью. Баки стоял по центру в луче холодного света в обнимку со стойкой микрофона, витиеватая татуировка змеилась по его левой, искалеченной шрамами руке — авария два года назад едва не забрала у него руку полностью; он качал бёдрами так, словно медленно, чувственно трахал их всех — сразу, скопом. И девушек, и парней. И они не были против, потому что, видит Бог, даже у семейного Тора за ударной установкой глаза затягивались мутью, и он поддавался ритму и звуку, накатывающему волнами драйву и без сомнения — чарующему голосу Баки точно так же, как и все; и смотрел он на их фронтмена так же, как и каждый из них — голодно и обожающе. Слава богу, что наваждение никогда не длилось дольше, чем шёл концерт, иначе бы они разорвали Баки на кусочки, как в финале «Парфюмера». Конечно, это было преувеличением. Никто бы и пальцем до него не дотронулся — Брок бдел, и его силами с Баки, совершенно дуреющим на выступлениях и после, до сих пор всё было в порядке. Хотя он, разгорячённый адреналиновой встряской, не раз порывался упасть в толпу поклонников и раствориться в том, как сотни рук будут трогать и гладить его везде. Возможно, Баки мечтал о подобном, но Стив знал — Брок никогда не позволит ему сделать это. Он отлично зарекомендовал себя и с обязанностями начальника службы безопасности справлялся даже лучше, чем на отлично. Однажды ему пришлось оттаскивать Баки от толпы поклонниц, которая вдруг заволновалась и разгорячилась — тот согласился расписаться маркером на груди в вырезе необъятного декольте одной девушки, будучи в не вполне вменяемом состоянии, и началось чёрт знает что, и Баки это взволнованное столпотворение едва не поглотило с головой. И если Баки всё же прыгнет в толпу и вернётся обратно в виде лоскутков — это будет его, Брока, огромная проблема. Стив смотрел, как Баки провёл по виску — потному и блестящему, и скользнул пальцами к подбородку, пока его губы шептали в микрофон окончание песни. Он засмотрелся на эту порнографическую дорожку по влажной, колючей шее, Баки вёл рукой всё ниже по обнажённой коже груди, так медленно, что Стив едва не перепутал аккорды. И это уже было слишком — он закрыл глаза и, усмиряя сердцебиение, доиграл свою партию до самых оглушительных оваций и криков — на ощупь. Ему не обязательно было смотреть — для каждой песни у Баки был определённый набор жестов и фишек, которые он выполнял безукоризненно, сводя фанатов с ума. Их ждали, гадая, когда же Баки, наконец, покажет им свою тёмную сторону. Стив знал, чем окончится эта песня; помнил, как в итоге большим пальцем Баки нырнёт за пояс штанов, а остальные пальцы останутся поглаживать возле паха — совсем рядом с бугорком ширинки, так близко, что дыхание захватывало. Но никогда он не перемещал руку ещё ближе, несмотря на лёгкую эрекцию, на возбуждение, накатывающее на него на каждом концерте и выплёскивающееся в такое безбашенное поведение и в физические, вполне характерные реакции. Поначалу Баки жутко стеснялся себя, особенно когда Тони кидался в него шутливыми обвинениями — мол, непонятно, приходят ли люди слушать их музыку или всё же только пялятся на Баки, но со временем наловчился не обращать внимания ни на Тони, ни на эротическое удовольствие от выступлений и возбуждение, накатывающее на сцене. У Стива так быстро смириться не получалось. Он постоянно думал о том, как же Баки должен чувствовать себя каждый раз, фактически занимаясь любовью на сцене, при всех. Со всеми. Он весь горел, потный, с растрёпанными длинными волосами и размазавшейся подводкой для глаз, превращающей и без того поплывший взгляд в нечто очень опасное для нежной фанатской души. Он выглядел настолько сексуально, насколько полуголый, мокрый от пота парень в обтягивающих штанах вообще может. А потом Баки какое-то время отходил в гримёрке, не веря, что всё закончилось; его немного трясло, и Стив с Наташей закутывали его в заранее приготовленный плед, а Тони наливал чай с тремя ложками сахара и лимоном, хотя, конечно, у такой раскрученной группы, как они, был персонал, чтобы всем этим заниматься. Они не подпускали никого после концертов — это было их личное время, чтобы побыть наедине друг с другом и вернуться в обычную реальность. Стив любил их группу всей душой, он обожал Баки и восхищался им за это умение перевоплощаться на сцене, за то, что он отдавался их музыке и толпе, вычёрпывая себя до донышка, и принимал на плечи удар ответного шквала эмоций. Его гиперчувственный вокал разгонял кровь по венам, заставляя кожу покрываться мурашками. Баки не смущало, что большая часть всей энергии толпы доставалась ему; большая, но не вся — что-то улетало к Наташе с Клинтом и немного оседало у Тони. Стив же был почти невидимкой — стоял чуть сбоку, на одной линии с ударной установкой, и основная масса энергетики его не задевала, чему Стив был несказанно рад. Ему казалось, что его просто сметёт с ног, окажись он на месте Баки или хотя бы рядом. Поэтому он никогда и не выходил со своего места. Он честно боялся, что не выдержит. Баки объявил последнюю песню, толпа загудела, и в уши ворвался счёт Тора, а потом резкое, жаркое начало. Тут было что поиграть, и Стив сосредоточился на своей партии, краем глаза вылавливая то, как Баки заметался по сцене с микрофоном, как чувственно он отыгрывал свои диалоги-взаимодействия то с Нат, то с Тони, и немного им обоим завидовал. Ему такое не светило. Место клавишника — за кадром, вот что Стив уяснил за пять лет их концертной жизни. Ему нужно играть и иногда окутывать голос Баки своим бэк-вокалом, мурлыкая в прилаженный тут же на стойке микрофон — не так уж и сложно для выпускника фортепианного класса Лос-Анджелесского колледжа искусств, правда? И стоило ему так подумать, как Баки закончил притираться своим бедром к бедру Нат, успевавшей играть на соло-гитаре и отвечать Баки обжигающими взглядами, и пошёл в его сторону — уверенно и целенаправленно, и хотя Стив не поднимал глаз — чувствовал всем телом, как Баки вцепился в него взглядом. Он подошёл, и за ним следом приполз свет, разбавил темноту его укромного уголка: Стив почувствовал себя голым — на него смотрели тысячи пар глаз, но главное, на него смотрел Баки, и его глаза в окружении тёмных неаккуратных кругов потёкшей подводки казались небесно-голубыми и совершенно пьяными от всего происходящего. Голос Баки звучал в самых ушах очень чисто, а через мгновение вдруг стал низким и хриплым, Баки облизнулся, и спетые слова пробрали до внутренностей; к нему, настолько горячему и такому близкому, мучительно хотелось прижаться. А потом Баки вдруг качнулся к Стиву, и тот замер, словно они были не на сцене, а где-то наедине друг с другом. Он потянулся, настойчиво приобнимая его за плечо, и Стив сразу понял зачем; его перекосило от взволнованной смущённой улыбки; перед самым столкновением губ он вдруг чуть отвернул голову — сдался, не вынес напряжения. Толпа внизу, перед сценой, завизжала на все голоса. Баки поцеловал его — смазано, в уголок губ, но всё же поцеловал, впервые отыгрывая одному ему известный сценарий на этой песне. Прежде никогда такого не было. И место поцелуя горело, словно кожу обожгло жаркое летнее солнце. Стив, донельзя смущённый, смотрел только на клавиши перед собой. Глаза слезились, чёрное смешивалось с белым, и Баки так близко, облизывающий микрофон и жадно раздувающий ноздри, вообще не помогал. Но совсем скоро он смиловался и ушёл обратно к центру, покачивая бёдрами, — в привычную компанию к Нат, Клинту и Тони. Стив выдохнул, когда луч прожектора медленно пополз за ним, снова возвращая покой — светиться за стойкой с клавишами, развлекая всех красным лицом и ушами, ему не улыбалось. Вот только сердце билось слишком часто, и предательски потели ладони. Стив задыхался от накативших чувств и начал опасаться, что просто не доиграет концерт. Слишком много переживаний на его слабое сердце. Но нет, больше ничего особенного не происходило. Они доиграли и ушли со сцены под оглушительный рёв фанатов, дрожащие от перевозбуждения, и снова вышли через полминуты — на бис. Зал ходил ходуном, требуя ещё и ещё. Но Стив знал — после этой песни они заканчивают, их ждёт заслуженный отдых в большой просторной гримёрке, поэтому собрал разбегающиеся мысли в кучу и настроился ещё немного поиграть. Чуть позже, когда Баки сидел на мягком диванчике весь в пледах — больше всего он напоминал мохнатый гусеничный кокон, — Стив подошёл и приземлился рядом. Долго думал, спросить или нет, но тут вошла Наташа и решила всё за всех: — Барнс? И что это было сегодня? Даже я удивилась. — М? — Баки смотрел на неё совершенно честными и ещё немного чумными глазами. Ему требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. И крепкий сладкий чай, конечно. — Ты ушёл вглубь сцены и поцеловал Стива, вообще-то. На глазах у толпы фанатов. — О, — Баки попробовал пожать плечами, и у него почти получилось. — Это была незапланированная импровизация. Мы ведь улетаем в долгий тур по Европе, и я вдруг подумал, что будет неплохо взорвать в ЭлЭй бомбу, чтобы здесь говорили о нас всё это время. — Стиви у нас теперь вместо бомбы? — хихикнула Наташа. — Мне льстит, — честно сказал Стив, вспоминая правило — чем больше смущаешься, тем глупее это выглядит. Будь дерзким. — Но мог бы предупредить, конечно, я чуть сквозь сцену не провалился. — О, нет, — вступился Клинт. Он уселся на одинокий табурет, и Наташа тут же приземлилась ему на колени. Этих двоих вообще сложно было расцепить дольше, чем на пять минут. Хуже сиамских близнецов, ей-богу. — Если бы ты знал его план, не было бы этого потрясающего в своей неловкости смущения и алого лица. Под светом софита тебя словно подожгли, бро. — Ч-чёрт… — Стив всё же не выдержал и спрятал щёки в ладони. Смущался он, если говорить начистоту, до сих пор. Уголок губ пекло. Наташа рассмеялась, а Баки высвободил руку из-под пледов, ободряюще приобнял и тихо прошептал, наклоняясь ниже: — Прости, Стиви, я не думал, что ты так воспримешь. — А как я должен был воспринять? — удивился Стив. — Ты меня едва не засосал посреди концерта, конечно, я офигел. Хорошо ещё, что партию отыграл, как надо. — Профи, — хмыкнула Наташа и предположила: — Но ты мог с тем же успехом поцеловать меня или, например, Клинта, или Тони, в конце концов. Зачем было шагать через половину сцены к Стиву? Вопрос был на миллион, и в гримёрке повисла тишина. Баки кашлянул. — То есть, вы хотите обоснованного объяснения? Сейчас? От меня? Серьёзно, не думал, что моя выходка так зацепит… — Простое любопытство, никакой коммерческой выгоды, — пожала плечами Наташа и снова с интересом уставилась на Баки. Сейчас, уже почти не дрожащий, закутанный в пледы, он выглядел немного потерянным и растрёпанным мужиком с мейк-апом панды, а совсем не секс-символом молодёжи Лос-Анджелеса. Сейчас он превратился обратно в обычного, изученного до последней морщинки на лице, уставшего Баки. Стиву, как обычно, даже стало его немного жаль. Сцена играла с ними всеми злую шутку, но всё было в порядке, пока все понимали это. — Хорошо, — Баки решился. — По моим представлениям, поцеловать Стива было отличной идеей. К примеру, Тони бы меня не простил за такие шутки… Дверь распахнулась без стука, и в гримёрку вошли Тор и следом Тони с дымящейся кружкой в руке. — Конечно, не простил бы, — перебил Тони слёту, вручая кружку Баки. — Я сказал тебе ещё два года назад, полезешь лизаться — врежу. Пей давай, секс-машина. Ты сегодня так стойку гладил, даже у меня чуть не встал. А мне, между прочим, ещё и играть надо. Уже сделай что-нибудь с собой, Бак, девушку там найди или парня, невозможно работать в таких условиях. Баки только закатил глаза, отхлебнул своего целительного чая и продолжил, словно тирады от Тони не было и в помине: — У Клинта тяжёлая рука и дорогой инструмент, за Нат мне попало бы вдвойне, Тор счастливо женат, да и не пробраться к нему из-за барабанов, оставался только Стив. — То есть, я просто подходящая жертва? — Стив обалдел ещё больше. — Ты тот, кто поймёт, — припечатал Баки и вдруг развернулся к Стиву всем корпусом и заглянул в глаза: — Да что с тобой, Стиви? Это всего лишь невинный поцелуй. Мы на прошлой неделе так рьяно спорили о правах и обязанностях ЛГБТ-пар, и я не удержался, сделал в их пользу реверанс. Не ищи в моей выходке тайных смыслов. И Стиву вдруг стало странно и очень неприятно внутри — то ли он дурак, то ли Баки, разбираться в ощущениях не было никакого желания. Он потянулся за бутылкой воды, открыл и влил в себя половину. Словно его обманули в лучших чувствах, вот только не стоило обманываться на этот счёт — ни о каких чувствах не шло и речи. Не о тех, по крайней мере, из-за которых смотрят так голодно и целуют в губы. — Не знаю, чего ты хотел добиться своей выходкой, — серьёзно сказал Тор, устраиваясь в свободном кресле. Отчего-то он выглядел уставшим и запаренным, но до концерта с ним творилась та же фигня, а в ответ на все расспросы он молчал и лишь отмахивался, — но мы встретили в коридоре Коулсона, и он точно не был доволен. Сказал, что сейчас всё уладит с прессой и зайдёт к нам. Уж не знаю, зачем. — Надеюсь, не объявить о том, что он нас распускает из-за этой глупой выходки? — едко отозвался Тони. — Это вряд ли. Мы уже полностью готовы к туру. Билеты распроданы, график концертов утверждён. Это невозможно. В дверь постучали, но это оказался не Фил. Пеппер, дизайнер по костюмам, просочилась внутрь и закрыла за собой дверь. Цепко окинула всех профессиональным взглядом и успела только вздохнуть, как Баки уже подскочил с дивана и принялся раздеваться. — А ведь я просила тебя — снимай костюм сразу, Баки, — назидательно озвучила она свои мысли. — Так будет меньше пота впитываться и не появится вытянутых коленей. Это ведь кожа, Бак, имей совесть. — Прости, — торопливо отозвался Баки, скатывая с рельефных ног штаны — по-другому они никак не снимались. Стив отвернулся, потому что смотреть на тело Баки не мог. Вдвойне хуже оттого, что очень сильно хотелось. Раньше его это вовсе не задевало. — Я просто забыл. — И вообще, — Пеппер снова обвела взглядом всех, притихших в её присутствии, и остановилась на Тони. — Вы же знаете правила, ребята. Концерт закончился — костюмы на плечики. И если вам так прикольно в общей гримёрке — это ваше дело. Только не имейте привычки проводить свои посиделки в костюмах. Иначе на тур их не хватит. Раздевайтесь. Мне надо успеть отдать их в химчистку перед перелётом. Подхватились все, кроме Тони. Тот отчего-то покраснел, словно выговор касался его лично, и вылетел из гримёрки. За ним вышла Наташа — на правах единственной девушки у неё была своя комнатка. Пеппер слушались, потому что она лютовала по делу и костюмы их создавала с учётом пожеланий, шила каждый по лично снятым меркам. Она, старше их на тройку лет от силы, спокойно командовала, и не было желания ей перечить. Стив тоже встал, отошёл в дальний тёмный угол и принялся разоблачаться. Помимо кожаных штанов с заклёпками на нём была вымокшая от пота академическая белая рубашка, кожаный жилет и бабочка. Тот ещё прикид, но на нём сидел до странного органично. — Через полчаса в нашем баре, — сказала Нат, уходя, и Клинт, потянувшись за ней, успел поймать за талию и звонко поцеловать в щёку, отвечая за всех: — Да, детка. — Что с Тони? — спросил Баки у Стива. Он уже переоделся в привычные глазу рваные в паре мест джинсы и чуть вытянутую в вороте тёмно-синюю футболку с застиранным принтом «AC/DC». — Ведёт себя, как… — Влюблённый мальчик, — отрезал вдруг Тор. Стив удивился, едва не упав, пока прыгал на одной ноге и избавлялся от штанов. — О чём вы? — А ты не видишь? Стоит Пеппер появиться на горизонте и что-то сказать, глядя ему в глаза, как его замыкает. Если она ему нравится, сказал бы прямо. Ведь давно не мальчик. Глядишь, что-нибудь бы и вышло. В словах Тора была логика, но… — Это же Тони, — озвучил Баки мысли Стива. — Он скорее признается, что банкрот, чем в чувствах. Жаль, Пеп отличная девушка. Она бы смогла вытерпеть его. Клинт слушал их с лёгкой улыбкой, стоя в одних боксерах у самой двери. Пока не вмешался. — А как по мне, не ваше это дело, парни. Без обид. Пусть сами между собой разбираются, что-кому-чего-куда, а наше дело ехать в бар. Пускай Коулсон уже там ловит, если у него что важное. Как вам идея? — Всецело поддерживаю, — поднял обе мощные руки Тор и принялся завязывать длинные лохмы в подобие хвоста, чтобы не мешали. Ему оставалось только надеть свои потрёпанные жизнью и вытертые в промежности из-за постоянной езды на мотоцикле джинсы. — Я готов, — сказал Баки, и Стив, натягивающий второй кед на ногу, снова немного завис. Сейчас перед ним стоял не вокалист группы, не сексуальный фронтмен и даже не трясущийся от адреналинового отходняка парень, закутанный в пледы, а привычный и родной Баки Барнс — немного растрёпанный и чуть потный, но от расплывшейся подводки не осталось и следа — спасибо Наташиному лосьону для снятия макияжа. Сцена поглощала Баки целиком и любила его. Он отчаянно отвечал ей взаимностью, пряча себя настоящего за маской чего-то распутного и чересчур откровенного. В нём, конечно, и сейчас осталась эта соблазнительность и ленивая грация в каждом шаге, но она уже не била под дых. Без костюма и образа Баки обращался в привычного сердцееда и бабника, ветреного, но в целом весьма безобидного и славного парня, всеобщего любимчика. Стив выдохнул — кед послушно остался на ноге, петля шнурков не грозилась развязаться после первого шага. Можно было идти. И каждый раз, направляясь после выступления в бар с друзьями, чтобы омыть алкоголем очередной успех, Стив смеялся над сыплющимися со всех сторон подначками и вспоминал, с чего всё начиналось. Вспоминал, какими они были, и размышлял — как из такого трагичного события, едва не сломавшего ему жизнь, смогла родиться группа. И не просто группа, а суперпопулярная, претендующая на мировую известность. Конечно, бремя славы окажется тяжёлым для кого угодно. Пять лет назад вопрос был только в том, потянут они или нет. Стив никогда бы не подумал, что они поддадутся этой тяжести. Что станут не первыми и не последними, кто изменился из-за неё. Они были такими молодыми и чистыми, такими увлечёнными музыкой и друг другом. И всё же сейчас они стали другими. Не хуже, нет, просто другими. Старше, опытнее, они вместе вынесли многие испытания плечом к плечу. Что-то сплотило их ещё больше, что-то едва не рассорило, но прошло уже столько лет, а они до сих пор были вместе. Наверное, это что-то да означало.