live tour for life

Шесть лет тому назад На плечо легла тяжёлая, тёплая рука — её тепло и вес отлично чувствовались сквозь тонкую ткань летней ветровки. И Стив пришёл в себя мгновенно, словно проснулся от зацикленного сна. Всё вокруг виделось серым, монохромным, с выкрученной в минус контрастностью. Сверху на него проливался дождь, вымачивая до нитки — холодные, обильные потоки из низко подвешенных туч. Внизу земля чуть проседала под подошвами, когда он перемещал свой вес с правой на левую ногу. Стив смотрел на неровный прямоугольник свежезасыпанной могилы, и на тёмно-изумрудном покрове газонной травы он выделялся страшно и нелепо, как рваная рана. Точно такая же сейчас медленно кровоточила где-то посередине груди Стива. Внезапно лить на него перестало, словно закончился артобстрел каплями по макушке. Он лишь скосил глаза — над головой раскрыли огромный чёрный зонт. Траурный. Стив коротко вздохнул и снова вернулся взглядом вперёд и вниз, на прямоугольник, засыпанный комьями земли. Дождь уже размыл их, слизал неровные края. Он смотрел и поверить не мог, что всё это происходило на самом деле. Что вот так их история и заканчивается. Такое невозможно принять за несколько дней суеты перед похоронами. Невозможно за столь короткий срок разложить произошедшее внутри себя по полочкам, невозможно переключить рубильник — и начать жить по-другому, без самого важного, родного, самого любимого человека в жизни. И дело тут было даже не во времени, уходящем навсегда. Сколько бы ни прошло — всё одно. Смириться не получается, понять и привыкнуть — тем более. Он смотрел и не чувствовал в себе ничего, кроме бессилия и тишины. Словно оглох враз и превратился в пустую оболочку. Стив отчётливо представил это — словно весь он оказался там же, рядом, вместе с ней. В её объятиях. Под толстым слоем земли. Оболочка стояла и не могла больше ничего, кроме как смотреть. Стив не понимал, что ему теперь делать. Как двигаться. Как жить. Как это вообще — без неё? — Стив? Он моргнул. Тони сильнее сжал пальцы на его плече. — Все уже разошлись, — хрипловато из-за недавней простуды сказал он. Неуверенно как-то. И печально. И в самом деле, все давно разошлись. Никого и не было толком: они втроём, пара знакомых с работы и пастор. Несколько человек обслуживающего персонала, которые после прочитанных молитв неторопливо спустили гроб вниз, в разверстую яму, и закидали его землёй. И ушли. Ушли все, печально пожимая ему руку и взглядами предлагая ему «держаться». Как? За кого? А потом грянул ливень, и кладбище опустело. Совсем. Только он всё стоял и смотрел. И Тони рядом. И Наташа поодаль за спиной. — Пойдём, Стив. Ты весь промок. Тебе нужен горячий чай с коньяком. Тони взял его под локоть и повёл к машине. Стив посмотрел на могилу матери и горку живых цветочных венков рядом ещё раз и, наконец, отвернулся. Наташа всё так же стояла у машины под большим чёрным зонтом. Тонкая и непривычная в чёрном. Её медные волосы словно поблекли от обилия серого вокруг. Тони, уверенно ведущий его под руку, шагал очень близко. Стив физически ощущал, как дико для него быть заботливым и участливым. Как неловко ему проявлять заботу. Это про кого угодно, но не про Старка-младшего. Не про Тони. Но когда Стиву позвонили из издательства и сказали, что мамы больше нет, первый, кого он набрал дрожащими пальцами, был Тони Старк. И Тони тут же прилетел, без лишней жалости, без ненужных слов; просто помог ему, разваливающемуся на куски, со всем. С организацией похорон, с утрясанием всех вопросов. Он быстро и по-деловому разбирался с каждым из них, пока Стив сидел в любимом кресле матери и смотрел на чёрную нишу не горевшего по летнему времени камина. Его словно поставили на паузу. — Баки не объявлялся? — всё же спросил Тони, хотя Стив уже было поверил — не спросит. Прошло четыре дня в кутерьме с похоронами, а он спросил только сейчас. Когда всё было кончено. Стив нахмурился и коротко мотнул головой. — Понятно, — кивнул Тони. — Мы его найдём. Стиву было всё равно. Мысли о Баки всколыхнули злость и горечь. Он с силой зажмурился, а когда открыл глаза, они уже дошли до Наташи, стоявшей у дымчатого «мустанга» Тони. Не каждый в свои двадцать три имеет в гараже такую машину - честно заслуженную, огромную, сверкающую на солнце, как необработанный хрусталь. Впрочем, сейчас «мустанг» казался тусклым и не менее унылым, чем всё вокруг. — Я уже думала, не дождусь, — Наташа зябко передёрнула плечами в строгом чёрном пиджаке. — Садись. Она открыла перед Стивом дверцу и наклонила вперёд переднее пассажирское сидение, чтобы можно было забраться назад. Мустанг Тони был с кузовом-купе. Как правило, Тони хватало и одного переднего сидения для компании редких девушек, которых он порой возил на своей машине. Заднее сидение обычно пустовало или служило складом для смятых бутылок из-под питьевой воды. Стив кивнул и с лёгкостью проскользнул внутрь, устроился удобнее. Тони уже сел на место водителя и завёл мотор нажатием массивной кнопки. — Домой? — спросил он, ловя взгляд в зеркале заднего вида. — Куда ещё, — хмуро отозвался Стив, пытаясь зарыться в промокшую ветровку. Его тёмный костюм, оставшийся ещё со школьного выпускного, оказался мал в плечах, и Стив чувствовал себя в этой одежде всё неуютнее с каждой минутой. Он пообещал себе вывесить его возле мусорных баков, как только будет в состоянии выйти из дома. Может, кому-то приглянется. Наташа мягко хлопнула дверцей со своей стороны, и Тони тронулся. Они ехали в молчании. Конец лета в Лос-Анджелесе изобиловал дождями и довольно мрачной на вкус Стива погодой. Но тепло никуда не пропадало, воздух становился парким и влажным, дышать на улице становилось тяжело. Наружу вообще выходить не хотелось. Стив уставился на проплывающие за тонированным стеклом верхушки редких пальм — казалось, что низкопосаженная машина течёт по асфальту, а не едет. Ровное басовитое урчание мотора навевало дремоту, Тони не торопился, ведя в совершенно не свойственной ему плавной манере. Стив не понял, когда ушёл в себя, но очнулся только когда машина притормозила у их дома. У его дома. Тони заглушил двигатель и вышел первым, обошёл капот, хмурясь от мелко моросящего дождя, и придержал дверцу для Наташи. Это не было актом показухи для соседей Стива, отнюдь. Тони всегда был таким с девушками — галантным и обходительным. Хорошо, что никто из преподавателей в университете и почтенных родственников с фамилией Старк не видели Тони пьяным в дрова. Стив едва-едва улыбнулся воспоминанию. Зрелище незабываемое. Единственный знакомый Стиву человек, которому строго противопоказан алкоголь и вообще любые препараты, действующие на сознание. Эффект оказывался совершенно неожиданный и даже порой разрушительный. Тони свою особенность знал и был с собой строг. Очень строг. Неудачных двух раз с неприятными последствиями на первом курсе ему хватило с головой. — Вспомнил что-то хорошее? — заботливо спросила Наташа, когда Стив выбрался через переднюю дверь на дорожку у дома. — Что-то вроде того, — Стив обвёл взглядом замерших в ожидании друзей. — Ну, — он пожал плечами. — Спасибо вам, ребята. Правда, я… Наташа закатила глаза и подхватила Стива под локоть, потянув к дому. Тони пошёл следом. — Если ты думаешь, что мы сейчас оставим тебя сидеть в четырёх стенах одного, ты, кажется, плохо нас знаешь. Стив шёл, еле передвигая ногами, а потом неожиданно для себя совсем ссутулился и всхлипнул, снова и снова, и разревелся совсем. Наташа поскорее утянула его на крыльцо под спасительную защиту навеса и обняла, с силой прижимая к себе, крепко держа за талию и поглаживая по спине. — Ничего, Стиви, — бормотала она тихо. — Это ничего. Поплачь. Это нужно. Стив вжался носом в ткань чёрного дорогого пиджака на её плече. Он знал, что сейчас за его спиной Тони достанет запасные ключи от дома, безошибочно угадав единственный из пары десятков горшок. Белые петунии, мама так их любила. Он всё всхлипывал и плакал, никак не мог остановиться. Первый раз за все четыре дня, первый раз с момента, как узнал, что мамы больше нет. Стив услышал, как щёлкнул дверной замок, и чуть скрипнула на петлях дверь, открываясь. Он подумал вдруг, что если бы Баки был сейчас рядом, ему не пришлось бы марать слезами и соплями дорогой Наташин пиджак. Но Баки не было, а Наташа обнимала его так тепло и крепко, очень правильно, что вскоре он перестал думать о чём-либо. Они зашли внутрь, когда Стив совсем успокоился и едва не уснул на тёплом плече. Дождь уже затих. Фотографии начинались, стоило войти в дом. Они встречали, смотрели с ближайшей стены — множество разномастных деревянных рамок и рамочек, снимки, по большей части чёрно-белые — мама так любила их выразительность. Фотографии занимали всю поверхность стен в холле, плавно перетекали на свободную стену в кухне-столовой и поднимались выше с каждой ступенькой ведущей на второй этаж лестницы. И на каждой были они — в разных комбинациях, разного возраста и эмоций. С большинства фотографий глядели озорные, улыбчивые детские лица. Иногда они были перепачканы. Иногда — светили дырками на месте вывалившихся молочных зубов. Иногда лица были серьёзными, ещё реже — расстроенными. И всё это — они. Их тесная компания с самого детства. Он и Баки, Наташа, Тони. Иногда в кадр попадали другие дети или взрослые. Иногда на фотографиях мелькали немногочисленные родственники — на стенах двухэтажного дома-скворечника Роджерсов всем хватало места. Стив отчётливо помнил, как однажды спросил у матери — зачем ты это делаешь? Не надоело прибивать гвоздики? Зачем вешать на стены столько фотографий? Это потому что ты фотограф? Мама тогда рассмеялась и хохотала до слёз. Потом обозвала глупым мальчишкой, а когда успокоилась — ответила уже серьёзнее: «Чтобы ты помнил. Помнил всё хорошее. И плохое тоже. И чтобы помнил, что хорошего всегда больше. И что вокруг тебя люди, которые так любят тебя. Чтобы помнил каждый момент улыбки и слёз. Мог попасть в каждое своё воспоминание, только взглянув на фото. Эти моменты так просто забываются. Но эти моменты и делают нас теми, кто мы есть». Стив понял смысл её слов намного позже. В своём детстве он просто нежно обожал мамино свойство фотографировать так: схватывать саму жизнь в момент её наивысшего пика. Фотографии — казалось бы, кусочки бумаги с изображением, чего в них? — жили, и Стиву иногда чудилось, даже двигались, когда он на них не смотрел. Стив был счастлив, что у его мамы такая необычная профессия — фотографировать. Но всё равно расстраивался, когда у неё случалась длительная командировка на другой конец земного шара, хотя стойко терпел и даже не сильно изводил присматривавшую за ним миссис Барнс непослушанием. Тётя Уинифред очень дружила с мамой, и так уж им, наверное, на роду было написано — так они и подружились с Баки. Потому что у Баки в доме была ещё целая троица девчонок. И когда появился Стив, он автоматически причислился к лику святых только потому, что был мальчиком и знал музыкальные тональности и ступени не хуже самого Баки, да ко всему умел играть на фортепиано. А остальное Баки не слишком волновало. Он сходил с ума по музыке не меньше, чем сам Стив. А потом они подружились с Тони — совершенно странная и смешная тогда произошла история. И годом позже, когда её родители переехали в дом напротив, — с Наташей. В первый же год в начальной школе она выиграла конкурс юных талантов со своей маленькой, больше походившей на укулеле, гитарой. Странная подобралась команда, не слонявшаяся по улицам в поисках приключений, не игравшая в бейсбол и плевать хотевшая на тишину после десяти. После десяти, Стив точно помнил, в их головах рождалось самое интересное. Они слушали классику вперемешку с рок-н-роллом, на десерт оставляя лав-метал и закусывая ноктюрнами Шопена. Часами болтали на околомузыкальные темы, спорили об образности лирики Бодлера и сходу подбирали цифровки и секвенции из любой новомодной песни, а потом исполняли в комнате Стива кто на чём горазд. Им было весело. Стоило им стать постарше, как мысли прочно заняла идея сколотить собственную группу. Поздними вечерами они писали песни о любви, о которой ещё ничего не знали, рифмуя «вновь — кровь — любовь», и им казалось, что получается что-то невероятное и волшебное. Что лучше ничего и придумать нельзя. Как оказалось, можно. Их ознакомительный кавер-диск один из продюсеров вернул в пошорканном конверте с надписью «подростковый тлен, ничего нового». Баки тогда страшно обиделся. Им было по шестнадцать, в крови бурлили гормоны, и они едва смогли удержать его от порыва поехать и набить продюсеру морду. Впрочем, этот добрый человек оказался прав. Именно так и обстояли дела с их творчеством. Подростковый максимализм, неоправданная сублимация. Идея как-то сама по себе заглохла, и больше к ней не возвращались. Наверняка в глазах сверстников они выглядели как кучка странных музыкантов-фриков, но… — Мы были счастливы тогда, — едва заметно улыбнулся Тони, перехватывая направление взгляда Стива, прикипевшего к фотографии на стене в кухне. Сбоку громко шумел закипающий чайник. — У меня тоже есть это фото. — И у меня, — кивнула Наташа. — Люблю его. Нам по шестнадцать, перед нами все возможности этого мира, и… ты выглядишь таким счастливым, Стив. — Не счастливее Баки, — пробурчал Стив, потому что на самом деле выглядеть счастливее широко улыбающейся морды с дразняще высунутым языком, растрёпанным вихром тёмных волос и горящими глазами невозможно. Баки тогда завёл толстенную тетрадь и поклялся посвятить всё свое свободное время песенной лирике. Знал бы он, чем закончатся эти творческие порывы. Вскипел чайник. Наташа поднялась и достала из верхнего шкафчика кружки, Тони, не задумываясь, вытащил из ряда совершенно одинаковых жестяных банок нужную — с месивом разномастных пакетиков чёрного чая. Они орудовали тут, в его доме, так уверенно и спокойно, словно не были гостями, а жили вместе со Стивом. Стив хмыкнул своим мыслям. Никогда не смотрел под таким углом, никогда не задумывался. Мысли неожиданно принесли щемящее чувство нежности и вместе с тем — ноющее, зудящее, расползающееся, как дыра на вязаной ткани — чувство невосполнимой утраты. — Почему ты так смотришь? — спросила Наташа, раскладывая на столе ложечки, ставя рядом сахарницу и корзиночку с печеньем. — Просто вы тут, — Стив замялся, напоровшись на любопытствующий взгляд тёмных глаз Тони. — Вы тут как дома. Всё знаете, где что лежит, где что взять. Так естественно себя чувствуете. Наташа громко фыркнула и расслабилась. — Стив. Мы ведь всё детство тут провели. У тебя в комнате на втором этаже. Кажется, в ней я была в совокупности намного больше раз, чем у себя. — Так и есть, — со знанием дела кивнул Тони. — А ещё ты пряталась там от Микки Румуса, который ухаживал за тобой в восьмом. — Боже, — закатила глаза Наташа. — Вспомнил же. Он был страшненьким и не знал, кто такой Шуберт. — Он кидал камушки в твоё окно и что-то пел… — Страшно фальшивил. — А вы с Баки смотрели из окна комнаты Стива и подшучивали над бедным парнем на все лады. И не стыдно же было. Наташа долго и пристально посмотрела на Тони, Тони отвечал ей столь же глубоким нечитаемым взглядом. Стив просто старался не дышать. Их дебаты он никогда не пропускал. Слушать обоих оказалось бальзамом, который приятно заполнял сосущую пустоту внутри. — Ладно, — скрестила руки на груди Наташа, — хорошо. Я пряталась от Румуса. А какого чёрта ты делал у Стива в такое время? Пришёл к полуночи. — Тётя Сара всегда была добра к нам. Не выгоняла, только просила не шуметь после двенадцати. Вот я и пришёл. Я должен был обсудить со Стивом кое-что по Баху. — Кое-что? — не сдавалась Наташа. Тони вздохнул. — Это касалось только Баха, меня, Стива с его фортепиано и моей скрипки. В любом случае, поговорить у нас не вышло, потому что там были вы. Стив улыбнулся. Тони и Наташа обсуждали причины того, что постоянно зависали у него в комнате, появляясь без предупреждения. И ни один из них никогда не спрашивал, какого чёрта Баки обитал у него постоянно. Конечно, у Баки были в наличии три мелких сестры, которые порой сводили с ума, но также у него была своя, отдельная комната. Между прочим, балкончиком выходящая на второе окно комнаты Стива. Соседние дома стояли так близко, что Баки без труда перелетал небольшое расстояние, съезжая по тросу и попадая через открытое окно в чужую комнату. Вместе со Стивом ему было веселее. Порой Баки не затыкался ни на секунду, болтая обо всём на свете, и Стив малодушно мечтал жить далеко, очень далеко от этого места. Баки было так много в его жизни, что внезапное взросление и отдаление ударили по их дружбе чересчур больно. Всё меньше Баки говорил про Шопена, реже обсуждал приёмы игры на акустической гитаре и всё чаще — обсуждал девушек и их прелести. Стиву бы слушать, открыв рот, а он злился. И сам не мог понять, из-за чего. У Стива были девушки. Правда. Самой первой он во время танца отдавил ногу, а когда провожал, она потянулась навстречу — за настоящим, взрослым поцелуем. А он струсил — чмокнул куда-то в щёку и обещал позвонить. И не позвонил. Сценарий повторялся с небольшими отклонениями раз за разом. Он никогда не перезванивал. Дело было в том, что у Стива были проблемы. Огромные проблемы с тем, чтобы смело и вдохновенно врать себе. Не выходило — не верил. Девушки не были нужны ему, чтобы чувствовать полноту жизни. Небольшое электронное пианино, купленное мамой в его семь вместо необходимого ей нового объектива — нужно. Друзья, от которых иногда болела голова и которых было не выпнуть из комнаты — нужны. Баки — конечно, отдельным пунктом — со своими всклокоченными волосами и эксцентричной неугомонностью во взгляде, с вечно обкусанными вишнёвыми губами и постукиванием ноги по паркету, когда они играли дуэтом — нужен. Музыка — потому что без неё труба — самая разная, но такая необходимая — нужна. Небольшой дом, тёплые редкие вечера наедине с мамой за кружкой чая — нужны как воздух. Девушки — не нужны. Пустая трата времени, слепое следование традициям, в чём должен нуждаться подросток семнадцати лет. Может, всё дело в его слабоватом теле и не самом здоровом организме, но эрекция накрывала Стива далеко не каждое утро. Да и желание справиться с ней с помощью руки и вязкого, сладкого оргазма настигало его не каждый раз — мастурбация выматывала похуже свиданий, и Стив в страхе фантазировал, что с ним будет, дойди у него с кем-нибудь дело до постели. Как бы не уйти в приступ посередине процесса. Вот будет тема для разговоров — девчонки ведь все такие, одна другой растрепала, другая — третьей. Так что девушки у него определённо были. В техническом смысле. Но о подробностях он не рассказывал даже Баки. Мама знала его секрет и пыталась подбодрить, впрочем, не слишком усердствуя. Она любила его таким, каким Стив всегда был перед ней — часто болеющим астматиком с грудью, больше похожей на птичью клетку. С добрыми глазами, тонкими кистями и головой, повёрнутой на музыке. На фортепиано. Мама знала, а остальных это не касалось. — Пей, — сказала Наташа. — Остынет. Стив очнулся. Посмотрел на подругу и постарался улыбнуться не только мышцами лица — всем сердцем. На его дом опустилось горе. Его друзья были рядом… почти все. Перед ним стояла кружка со свежезаваренным пакетиком чая без ярлычка, Тони сидел напротив и смотрел своим фирменным ощутимым взглядом Старка из-под тёмных ресниц. Стив пригубил чай и усмехнулся. Со вкусом манго. Не такой уж и плохой вариант, если вспомнить, из скольких коробочек с разномастной дрянью были пакетики. Чая с каким только вкусом в той жестяной банке не было. Ему на самом деле повезло. С манго было даже вкусно. Не повезло, видимо, Тони. Он отпил и еле заметно скривился. — Мне бы чего покрепче, — сказал он, пальцем отодвигая чашку подальше. — Ты же за рулём, — очнулся Стив. — Тут ехать двести метров, уж доеду как-нибудь, — отмахнулся Тони и встал, чтобы поискать по ящикам. В доме Стива с него частично слетали и безукоризненные манеры, и почти светское воспитание. Стив наблюдал за ним с улыбкой. — Не видел, чтобы мама пила. — Все когда-нибудь пьют, — философски произнёс Тони, пожимая плечами и вдруг вытаскивая из недр третьего ящика ополовиненного «Джека». — Но, к чести тёти Сары, не такими улиточьими темпами. Тут написано, что бутылке три года. Наташа горько усмехнулась. И снова сделала большой глоток чая, поперхнулась и закашлялась. Стив кинулся хлопать её по спине, а когда кашель отпустил, Наташа так и замерла с руками у рта. — Стив, — прошептала она. — Стиви, мне так сильно будет её не хватать. Твоя мама… она такая замечательная… Стив, онемев, смотрел на то, как красивые серо-зелёные глаза Наташи вдруг наполнились крупными слезами. Искренними. Искристыми. Она вздохнула в свои ладони и моргнула. Слёзы потекли по щекам, оставляя на коже влажный след. Наташа закрыла лицо руками. Стив не придумал ничего лучше, как пересесть ближе, совсем рядом, и гладить её по спине. После того, как он сам выплакался на её плече и замарал её дорогой пиджак, плакать уже не хотелось. Он не чувствовал себя хорошо. Но хотя бы не разводил сырость и не бился в истерике. А это уже достижение. — Прости, — прошептала Наташа. — Обещала себе не плакать, а туда же. Прости, Стив, сейчас я… Тони налил себе виски в стакан примерно на палец и выпил залпом. Сморщился и резко выдохнул. Налил снова. — Тебе не обязательно оправдываться, — ровно ответил Стив. — Ты можешь плакать сколько нужно. Уже ничего не станет прежним, это нормально, чувствовать себя разбитыми после всего. Мы все выросли у неё на глазах. Мама любила, когда вы приходили сюда. Надеюсь, ничего не изменится. Тони выпил третий раз, плотно закрыл и убрал бутылку туда же, где взял. Сполоснул за собой стакан и сел напротив Наташи. Она уже почти успокоилась. Чай допивали молча, разглядывая десятки живых фотографий на стенах. Потом долго прощались в коридоре, хотя дом Наташиной семьи стоял через дорогу, а особняк семьи Старк — огромный дом с белой колоннадой в классическом стиле, окружённый старыми липами и небольшим парком — в самом конце улицы, на пологом холме. Тони почти не соврал про двести метров. Разве что совсем немного убавил. — Зайду завтра, — сказала Наташа, прежде чем снова обнять и поцеловать в щёку. — Разгребусь с уборкой и зайду. Держись тут. — Зайти не обещаю, но обязательно позвоню, — чуть нахмурился Тони, и Стив понял — тот будет делать что-то, что не очень любит, но очень важное для семьи. Он кивнул в ответ. — Доброй ночи, ребят. — Я найду этого засранца, — сказала Наташа, уже спустившись с крыльца, замерев под ясным ночным небом с искрами множества звёзд. С улицы вкусно потянуло послеливневой сыростью. — Не горит, — хмыкнул Стив, пожимая плечами. В который раз махнул Тони и Наташе и закрыл за ними дверь. Он всё ещё был немного зол и обижен. Где его носит, когда он так нужен? Но если брать ситуацию отвлечённо, Баки ни в чём не виноват. Это не первый раз, когда он пропадал на несколько недель, пускаясь за очередной юбкой. Все вокруг привыкли. Только не Стив. Вина ли в этом Баки? Стив вздохнул, начиная подниматься на второй этаж. Хотелось упасть лицом в подушку и задохнуться. Или просто ни о чём не думать. Со стены в темноте на него смотрели лица — детские, открытые, чистые. Почти везде — улыбающиеся. Мамы больше не было рядом, но Стив внезапно ощутил прошедшийся по коже трепет: каждый кадр — это взгляд маминых глаз. Каждая фотография — то, как она видела их, как видела мир вокруг. От этого стало невероятно тепло. И снова убивающе-печально. Стив внимательнее поглядел на фотографии. Баки, Баки, Баки. В разных комбинациях с Наташей и Тони, но Баки был рядом с ним почти на каждой. Горько. Они давно перестали быть друг для друга теми, кем были в восемь, десять, да даже шестнадцать лет. И каждый раз, когда задумывался об этом, Стив боялся — остались ли они сейчас друг для друга хоть кем-то? Уснуть ему удалось только под утро.