Запечатление душ

Дорогу до Форкса молодые волки преодолели быстро, почти не останавливаясь и ни о чем не разговаривая — ни на что не тратя время. Поздно вечером, усталые и голодные, на подходе к родной резервации стаю они почувствовали раньше, чем увидели. После женитьбы Сэма Айдли, вожака стаи, на Эмили Янг и отказа Джейкоба от лидерства в ней, следующим по праву рождения «альфой» стал брат Леи Клируотер — Сет. Однако в этот раз первым, кого встретили путешественники, был именно Сэм. Он изменился за то время, что Джейк его не видел: немного располнел, ссутулился, в отросших волосах появилась первая седина. Похоже, что «добровольная отставка» совсем не пошла ему на пользу, и боец из бывшего вожака был уже не тот, что раньше. Изменился и Сет, Блэк даже не сразу узнал его: парень окреп, вытянулся, теперь это был уже не тот нескладный мальчишка, что отчаянно старался выглядеть взрослым — он повзрослел. Стая — все мрачные и подавленные — встречала вернувшихся на окраине Ла-Пуш. Они без сомнения искренне скорбели вместе с братом, ведь Билли Блэк был всем, как родной, но Джейку почему-то стала неприятна их жалость… — Джейкоб, брат, — медленно проговорил Сэм, кладя руку тому на плечо. — Мне жаль, что нам пришлось увидеться при таких обстоятельствах… Обряд проведем на восходе. — Обряд… — эхом повторил парень. Лишь сейчас он до конца осознал происшедшее, то, зачем именно вернулся в места, которые даже столько лет спустя считал родными; но самая крепкая связующая ниточка теперь была оборвана, и как с этим быть Джейк не знал. Неопределенно мотнув головой, Сэму или Сэту, или всем сразу, он развернулся и твердым шагом направился в сторону своего дома, подпинывая по пути камешки. — Джейк, мы… — начал было Джаред, порываясь пойти следом. — Оставь его, Джа, — одернул парня Сэт, похоже, лучше остальных понимавший, каково должно быть старшему другу. Дом Блэков издали выглядел таким же, каким Джейкоб его помнил, но когда подошел ближе, понял, что прошедшие годы все же оставили след: вокруг разрослись кусты терна, краска на стенах кое-где потрескалась и облупилась, половицы поскрипывали. Но тут пахло домом. Распахнув дверь, парень замер в проеме, будто наяву услышав с детства знакомое «Это ты, сын?», но, конечно же, это был лишь отголосок воспоминаний. — Да, я дома, па… — прошептал он, переступая порог, и почувствовал, как в уголках глаз горячо защипало. Судорожно вздохнув, волк сделал еще несколько осторожных шагов, опираясь рукой о стену, оказавшись в гостиной, тяжело опустился на старый диван, на котором когда-то частенько засыпал перед телевизором, и обхватил голову ладонями — мыслей не было никаких. Посидев чуть-чуть, парень забрался на диван с ногами, натянул до подбородка клетчатый немного колючий плед и незаметно для себя провалился в сон. Сегодня мой день рождения, и мы с папой и мамой ездили на ярмарку. Там было здорово! Я облазил все палатки с игрушками, прокатился на каждой карусели по два раза, подразнил клоуна в глупом рыжем парике и от всего этого жутко устал. Да еще в горле немного скребет, наверное, от мороженного — сколько порций его сжевал, даже не считал. Сейчас мы едем домой по размытой проселочной дороге в нашем старом грузовичке. За окном темно и холодно, идет дождь, и машину подбрасывает на каждой кочке. Но глаза все равно слипаются, и я, сползая по спинке сидения, укладываюсь головой на мамины колени, чувствую, как ее теплая рука гладит по волосам — и мне все равно, что творится там за окном. Вдруг совсем рядом, почти за капотом, раздается какой-то шипящий треск, и в придорожные кусты бьет молния, ослепив даже сквозь опущенные веки, и через секунду по ушам режет оглушительный громовой раскат. Я подскакиваю и прижимаюсь к маме, внутри все сжимается и чувство такое, будто кошки царапают когтями по ребрам, но это не страх. Как бывает, когда страшно, я знаю — и это совсем не то. Мама обнимает меня, и я, слушая, как ровно бьется ее сердце, успокаиваюсь и снова начинаю клевать носом. А снаружи, еще ближе к машине, снова сверкает молния и рычит гром, словно гроза гонится за нами. Наклонившись, мама целует меня в макушку и ласково шепчет: — Это просто гроза, сынок… — и помедлив, спрашивает. — Хочешь, сказку расскажу? — Нет, мам… — приоткрыв один глаз, бормочу я сонно. — Я хочу рассказать Квилу про того глупого клоуна… Скоро мы доедем? — Нескоро, волчонок мой, — улыбается мама. — Завтра все расскажешь… Спи. Как же хочется спать! Но эта гроза за окном и незнакомое, скребущее и неприятное, чувство… Я прикрываю глаза, твердя про себя, что совсем на чуть-чуть, на минутку. За минутку ничего ужасного не произойдет… С трудом разлепляю веки — вокруг очень светло. Свет бритвой режет по глазам, и я снова зажмуриваюсь. Щурясь — сквозь ресницы смотреть не так неприятно — оглядываюсь: большая, с белыми стенами комната, совсем незнакомая. — Мам… — пытаюсь приподняться, но голова сразу же начинает кружиться, и я плюхаюсь обратно на подушку. Никто не отвечает, и я предпринимаю еще одну попытку встать: голова еще сильней кружится, но мне нужно найти маму и папу. Где они? Где я? Выхожу: длинный пустой коридор, на потолке яркие слепящие лампы, белые стены с вереницей стеклянных дверей, женщина в голубом костюме и белом халате поверх него. Больница — узнаю я. — Мам! — заглядывая в каждую следующую дверь, зову я. — Па! Наконец, в одной из палат я обнаруживаю отца, он говорит с высоким мужчиной-индейцем. Морщинистое лицо, длинные седые волосы, собранные в хвост — я не знаю его. Мне хочется подойти, но они, похоже, ругаются и, прижавшись к косяку, я останавливаюсь в дверях. — Билли, в гибели Сары нет твоей вины: это несчастный случай… — голос мужчины звучит ровно и спокойно. — Я был за рулем!.. — перебивает отец и начинает мерить шагами комнату. — Расскажи мне! — Нет! — резко отзывается индеец. — И я понимаю, что ты чувствуешь, поверь. Но Печать — не выход… — Айзел, ты не понимаешь! Она моя жизнь, я не смогу без нее! — отец останавливается и рычит ему в лицо. — Я открою Лунную Печать и верну ее! — Не сходи с ума! — глядя на отца, как на чокнутого, жестко осаживает тот, кого назвали Айзелом. — Ты погибнешь! — Ты не знаешь этого наверняка, брат! Я должен попробовать! — схватив мужчину за ворот, отец прижимает его к стенке. — Расскажи! Я никогда не видел папу таким раздраженным… Нет, неправильно, не раздраженным — злым, не в себе. Он похож на волка, которого однажды показывали по телевизору в передаче о зоопарках: зверь метался по клетке и бросался на прутья решетки, словно хотел разорвать их. И мне становится страшно — я начинаю понимать смысл их разговора. — Нет, Уильям! Не проси! — отпихивая отца, выплевывает Айзел. Все его спокойствие исчезло и теперь он тоже злиться. — Это самоубийство: ты не обратился, не в стае, ты не вернешься! — Плевать, там я буду с ней! — Па! — я не могу больше молчать, ведь отец говорит сейчас очень нехорошее. — Куда ты хочешь уйти? — Билли, одумайся! У тебя же дети! Что будет с ними? — приводит последний довод индеец, увидев меня. Отлепившись от косяка, я кидаюсь к отцу и хватаю за руку. Он вздрагивает и глядит на меня, будто видит впервые, но через миг, упав на колено, крепко прижимает к себе. — Никуда, сын. Никуда… Обхватив за шею, я зарываюсь носом в его волосы, изо всех сил цепляюсь за жилет со страхом того, что, если отпущу, отец тут же исчезнет. — Брат, как бы ни было тебе сейчас тяжело, забудь о Лунной Печати, — раздается сверху голос Айзела. — После смерти Тары я тоже хотел открыть ее, но… Он осекается, похоже, сказал больше, чем хотел. -… Мне пора, Билли… — Айзел, что «но»? — спрашивает папа, вставая со мной на руках. — Почему ты не открыл ее? Тот останавливается в дверях, оборачивается, и я вижу на его лице печальную полуулыбку. — Я струсил, Билл… Струсил…